Бяк-бяк-бяк-бяк (fb2)

- Бяк-бяк-бяк-бяк 1491K скачать: (fb2) - (epub) - (mobi) - Квинтус Номен

Бяк-бяк-бяк-бяк

Бяк-бяк-бяк-бяк

В свой сборочный цех Толик Корзун вошел с рассветом. Это было конечно, безобразно поздно, но его еще с проходной мастер послал в инструментальный за новыми ключами, а там, как и всегда, здоровенная очередь была: завод-то огромный и всем инструмент нужен. Так что в родной цех Толик вошел уже в начале десятого: все же в декабре солнышко встает не рано. Да и солнышко не каждый день сквозь тучи проглядывает — но сегодня лучи восходящего солнца буквально ворвались в свежевымытые окна: девчонки перед Новым годом расстарались и их вымыли. Не со скуки, и не потому, что им делать было нечего: электричества всегда не хватало и руководство решило слегка сэкономить на освещении в цеху.

Шел Толик не спеша: все же один инструментальный ящике весил пуда два — а тащил их парень сразу два и бежать с ними было… несколько трудновато. Хорошо еще, что баба Варя — бессменная вахтерша цеха — его в окошко увидела и дверь открыла. Шагал по цеху парень не очень медленно (чтобы побыстрее от груза избавиться) и даже как-то величаво — а как иначе-то шагать с двумя двухпудовыми ящиками в руках? И вдруг он увидел то, что увидеть вообще не ожидал: в лучах солнца порхала бабочка. Толик еще подумал, что наверное ее притащили сюда вместе с кучей хвороста, который вчера притащили в каморку бабе Варе: она еще с осени тут, в цеху, и жила поскольку в ее домике на окраине города теперь жили и успевшие эвакуироваться родственники из Белоруссии, а в цеху было все же холодновато. Но долго размышлять ему не удалось: засмотревшись на внезапную бабочку парень ступил ногой мимо покрывавшего пол цеха деревянного настила и почти упал. То есть сам упал все же почти, а вот один из ящиков с инструментом упал уже конкретно, причем прямо в коробку, в которой со сварочного участка притащили к конвейеру выхлопные патрубки. И, судя по тому, как громко и визгливо Маруська Свирина стала звать мастера, упал ящик не очень удачно.

Сменный мастер, Савелий Петрович, на фронт не попал потому что еще в молодости лишился двух пальцев на правой руке, а в военкомате ему сказали, что стрелять безымянным пальцем уставы не позволяют. Поэтому был обижен и на военкомат, и вообще на весь белый свет — и несмотря на то, что в цеху больше половины рабочих были еще совершенно несовершеннолетними, в выражениях не стеснялся. Настолько не стеснялся, что у Толика даже зубы заныли, когда мастер подбежал к участку — но ожидания его не оправдались: увидев сломанный патрубок, Петрович заорал еще громче Маруськи:

— Какая сука патрубки эти варила? — а откликнувшуюся на крик тетку Филипповну он назвал не по имени и даже не по профессии, а… если в детали не вдаваться, то женщиной, но как-то очень частично и с ушами:

— Ты чего, (упомянутое обращение), творишь, (упоминание профессии, но не «сварщица») подзаборная? Ты же патрубки пережгла!

— Но ведь, пока Малыш свои железяки сверху не уронил, они целыми были?

— Да ты… да тебя… тебе за вредительство пули мало! Ведь патрубок-то минут через пять прогорит, и выхлоп с цилиндра куда пойдет? Если мотор этот на пикировщик поставят, то отсюда струя выхлопа прямо на тягу элерона бить будет! Все патрубки перепроверить, я тебя… (на этот раз очередной эпитет Петрович, глубоко вздохнув, в себе удержал) я от работы отстраняю!

— Угомонись, Петрович, на участке кроме меня сейчас вообще никого не осталось. Некому больше ни варить, ни проверять. Давай я их и перепроверю все, а ты лучше мне сменщика подыщи или хоть подручного найди не криворукого: я уже третьи сутки одна на участке. Без твоей пули скоро сдохну, а кто варить будет?

— Ты это, извини… сейчас подыщу кого-нибудь. И отдохни чуток, у нас патрубков-то запас какой-никакой есть? Малыш (так в цеху почти все к Толику обращались — а как еще называть парня за метр-восемьдесят, способного в свои пятнадцать от инструменталки до сборочного без передыха припереть пару двухпудовых ящиков?), ты это… проверь пока патрубки, киянкой проверь, только… ладно, Филипповна тебе покажет. А за то, что брак обнаружил, я попробую тебе премию устроить, доппаек сегодня или завтра организую. И всё, расходитесь все, работа стоит!

Глава 1

Владимир Михайлович немного нервничал: Алексей Иванович попросил его вернуться сегодня же, причем — и он это дважды в разговоре подчеркнул — обязательно до шести вечера, а лучше вообще к пяти. Технически это было нетрудно — однако, как сообщил диспетчер, экипаж дежурного Ли-2 вернется из города не раньше трех, а лететь-то на нем больше трех часов. Впрочем, вариант долететь с меньшими удобствами, но за полтора часа его вполне устроил. И теперь он просто ходил рядом с начальником перегонной команды, ожидая, когда машина будет готова.

Сильно недоумевая ожидал: все четыре готовые к перегону машины стояли на месте, просто молотя воздух винтами, вот уже с полчаса наверное молотя. А затем случилось и вовсе неожиданное: машины стали по очереди глушить моторы, а странная парочка — маленькая, укутанная женщина и здоровенный парень, одетый в какой-то замызганный бушлат, стали раскапотировать моторы. После чего парень полез куда-то внутрь и оттуда раздались мерные гулкие удары.

— Вы, товарищ гражданский, не волнуйтесь: это с моторного бригада, у них какие-то проблемы небольшие были, они сейчас дополнительную проверку проводят.

— Кувалдой? — удивился Владимир Михайлович. — Если такой мужик по мотору кувалдой…

— Нет, киянкой резиновой. Да вы не беспокойтесь, они дело свое знают. Сейчас проверят — и полетите. А ждали потому, что проверять им надо на горячем моторе… я чего спросить-то хотел: может, пока они моторы проверяют, вам тулуп принести?

На гражданского майор смотрел с плохо скрываемой жалостью: на улице мороз лютый, ноги в унтах мерзнут — а он в ботиночках и пальто как бы не демисезонном. А лететь-то до Москвы еще полтора часа, в неотапливаемой кабине…

Сам же Владимир Михайлович насчет одежды вообще не переживал. Ботинки у него были «правильные», зимние — на размер больше, а Маша специально связала ему носки теплые из козьего пуха, так что ногам было теплее чем в валенках. Конечно, минус восемь на улице вообще за мороз было считать нельзя, но наверху-то куда как холоднее. Но и наверху в теплом пальто не должно быть особо холодно. А пальто — в нем и в минут тридцать замерзнуть было трудновато… Это светло-коричневое пальто он привез из Америки. Сам бы такое точно не купил, но переводчик из торгпредства (и, скорее всего, не только переводчик) оглядев Владимира Михайловича, высказал свое мнение:

— Вы уж извините, но вам, если вы не переоденетесь, тут ничего не продадут.

— А чем моя одежда хуже, чем у Андрея Николаевича? Мы в одном ателье…

— Сейчас и вы, и он выглядите как чопорные британские клерки средней руки, а англичан здесь не любят. Ему тоже ничего не продадут, точнее, какую-нибудь дрянь попытаются всучить. Но мне на него и плевать: раз он руководитель делегации, то для местных он практически комиссар, а раз комиссар, то еврей. Евреев же здесь… я даже затруднюсь сказать, кто для местных бизнесменов более отвратителен: негр или еврей. Так что с ним авиаторы даже разговаривать скорее всего не станут, а вот с вами… Вы же помощник — значет, скорее всего, специалист. А вот какой — вот вам нужно нужно приодеться: буржуи прежде всего по одёжке смотрят, стоит с человеком дело иметь или нет. И по часам, но часы нужные я вам дам.

— А где нужную одежду купить можно недорого? А то, знаете ли, командировочные у нас…

— Нужную одежду недорого не купить, но вы не волнуйтесь, в торгпредстве есть средства на представительские расходы. Так что мы сейчас заедем в один забавный магазинчик…

Магазинчик был небольшим, но в нем Владимира Михайловича одели с ног до головы. Правда, когда переводчик расплачивался, у Владимира Михайловича случился небольшой шок — но когда они вышли из магазина и сели в машину, парень сказал:

— Вот теперь вы выглядите как человек, себя уважающий. Который знает, чего он стоит и начальство которого ценит достаточно высоко.

— Но это пальто…

— Это кашемировое пальто, кстати и в вашей работе дома оно очень пригодится. Вы же часто на самолетах летаете? А в нем и летом не жарко, и зимой не холодно. К тому же здесь нормально воспримут, если вы и летом в нем ходить будете, просто его тогда застегивать не нужно… да, поскольку счет превышает тысячу долларов, вы, как заместитель руководителя делегации, подпишите мне накладную: я указал целью траты «необходимую подготовку к переговорам с владельцами авиазаводов».

Пальто действительно было легким и очень теплым, так что в самолет Владимир Михайлович забирался без боязни окоченеть по дороге. А спустя полтора часа он из самолета спокойно вылез, хотя пилоты из кабины просто вывалились: было видно, что они очень сильно замерзли. Так что к Алексею Ивановичу он приехал в хорошем расположении духа и — что тоже было немаловажным — вовремя.

— Добрый… уже вечер. Чаю хотите? Большего пока предложить не могу: мне меньше чем через полчаса выезжать пора. Я ваш отчет получил и с ним согласен, но я боюсь, что скажут, что вы просто пытаетесь опорочить машину конкурента чтобы… то есть вам придется мне сейчас более веские доводы изложить.

— Ну что же, я готов…

— Только мне давай голые факты, сопли по столу размазывать некогда — я, если будет нужно, соплями в три слоя что угодно обмажу. Итак, почему мы не можем запустить производство машины в Казани?

В знакомый кабинет Алексей Иванович входил в состоянии абсолютно спокойном: у него появились очень веские доводы. Настолько веские, что опровергнуть их было просто невозможно. Конечно, у Андрея Николаевича были и иные, к логике отношения не имеющие, «аргументы», но ситуация в стране была такой, что логика должна была победить. И в своих ожиданиях он почти не ошибся:

— Итак, вы все же против запуска машины в производство на сто двадцать четвертом заводе?

— Я вообще против запуска машины в производстве на любом заводе.

— А объяснить, почему вы против, можете?

— Мне понадобится минут пять…

— У вас есть эти пять минут. Начинайте.

— Сто третья машина изначально была первым и, по словам Владимира Михайловича, неудачным, вариантом изделия ВИ-СТО. От него отказались, поскольку для истребителя компоновка получилась перетяжеленной. Но когда Туполеву закрыли тему ПБ-4 и дали задание по проектированию ФБ, по поручению товарища Петлякова товарищ Незваль, проводивший компоновку и рассчитывающий развесовку машины, передал все наработки Туполеву, причем с подробным списком необходимых изменений в конструкции. Однако, по обыкновению, товарищ Туполев чужие предложения проигнорировал и начал менять конструкцию по-своему. Результат… машина стала тяжелее почти на полторы тонны, скорость — кстати, Андрей Николаевич пообещал нереальные семьсот пятьдесят километров — упала на почти пятьдесят километров против даже исходного варианта несмотря на более мощные моторы. А с травяного аэродрома вместо «гарантированных» двух тонн полезной нагрузки машина поднимает максимум восемьсот килограммов — в то время как даже машина Владимира Михайловича спокойно взлетает с тонной. К тому же материалоемкость сто третьего изделия в полтора раза превышает материалоемкость «сотки», а трудозатраты больше уже в два с половиной раза. Поэтому запуск машины на сто двадцать четвертом заводе приведет к тому, что вместо трех пикировщиков будет производиться один, а два месяца, необходимых на подготовку производства, завод вообще самолетов давать не будет.

— Так, с этого следовало начинать, одного этого вполне достаточно. А… вы говорите, что изначально машина проектировалась у товарища Петлякова — а у него есть предложения по доведению машины до ума?

— Есть. Правда Иосиф Фомич в настоящее время ведет доработки ТБ-7, но Владимир Михайлович говорит, что довести сто третью машину до приемлемого состояния возможно менее чем за год даже без снятия всех прочих заданий с КБ.

Вообще-то Петляков сказал, что «быстрее чем за полгода довести машину до рабочего качества не выйдет», но товарищ Шахурин… не то, чтобы он был перестраховщиком, он просто понимал, что во время войны обстоятельства могут оказаться крайне неблагоприятными.

— Хорошо. Пусть товарищ Туполев продолжает доводку своей машины, а работы по изделию сто три мы вернем товарищу Петлякову, тем более что он… Но какие-то средства он для этой работы потребует?

— Да, он сказал, что придется выстроить минимум три предсерийных машины для проведения испытаний. Это металл, моторы…

— Передайте ему, что если он машину доведет, то мы простим даже недовыпуск десяти серийных машин. Как у него дела на двадцать втором заводе?

— Производство разворачивается. Не так быстро, как хотелось бы, но… оборудование приходит с некоторым отставанием. Тем не менее производство уже начинается, с известной помощью сто двадцать четвертого завода, куда временно направлено около трех тысяч рабочих с двадцать второго, в феврале завод заработает в полную силу. Сейчас уже готовится к выпуску четвертая серия пикировщиков, ее передадут в войска до конца недели. А в феврале Владимир Михайлович уже обещает выдавать по четыре машины в сутки.

— Обещает?

— Выдаст. Я слежу, лично у меня сомнений в этом нет.

— Товарищ Петляков может в ближайшее время прибыть в Москву? У меня есть к нему несколько вопросов…

— Он уже в Москве. Правда, завтра утром он вернется в Казань.

— Пусть задержится на день. Завтра… скажем, в час дня, я его буду ждать.

— Слушаюсь, товарищ Сталин, завтра в час он будет у вас!

Нарком Шахурин вызвал конструктора Петлякова столь внезапно по одной простой причине: товарищ Сталин перенес встречу с ним с девятнадцатого на двенадцатое января и для разговора с ним у Алексея Ивановича не хватало аргументации. А Петляков такую аргументацию мог предоставить: он ведь даже самолеты свои проектировал с глубоким учетом возможностей авиазаводов и очень хорошо знал, на что способен почти каждый авиазавод. И еще он прекрасно разбирался в технологиях изготовления крылатых машин, что для Шахурина — в свете предстоящего разговора — было исключительно важно: сам он все же был машиностроителем и в деталях разбирался в производстве авиамоторов, а вот в изготовлении самих самолетов его знаний было все же недостаточно. Но ведь он не авиаконструктором работает, и не главным инженером авиазавода, а наркомом — а у наркома всегда найдется человек, в вопросе разбирающийся, собственно из-за этого Петляков и был отправлен в Казань. Был отправлен с целью «разобраться», а то, что его доклад потребовался на неделю раньше, было всего лишь «сбоем планирования» в непредсказуемых условиях войны. Но и здесь все же многое можно было «предсказать», и требование Сталина о встрече с Владимиром Михайловичем не стало новой неожиданностью.

— Владимир Михайлович, я понимаю, что у вас сейчас работы невпроворот, но нам, чтобы принять верное решение, необходима достоверная информация. Товарищ Шахурин дал нам информацию, скажем, производственную, а вы — как конструктор — дайте нам и информацию по применению ваших машин. В частности, Алексей Иванович сказал, и, как я понял, с ваших слов сказал, что машина… товарищ Туполев сильно ухудшил характеристики вашего прототипа «сотки». В чем конкретно и как?

— Если вкратце… мы этот прототип слегка перетяжелили по сравнению с техническим заданием на истребитель, а использовать его при работе над пикировщиком не стали просто потому, что «сотка» была уже детально проработана, что позволило нам подготовить серийное производство на год быстрее.

— Меня интересуют конкретные… ухудшения.

— Мы использовали высокоскоростной профиль крыла, что для истребителя критически важно — но посадочные характеристики это несколько ухудшило. Товарищ Туполев в свойственной ему манере решил взять крыло иного, более толстого профиля, что дало падение скорости почти на тридцать километров в час, да еще увеличил длину и площадь крыла. Это облегчает посадку машины, но заметно ухудшает летные параметры: падение скорости составило более сорока километров, масса самолета выросла на полтонны. А еще… не знаю, кто принимал решение, но четвертый член экипажа еще сильнее ухудшил параметры самолета. Чтобы оставить возможность штурману стрелять по верхней полусфере, Андрей Николаевич увеличил высоту передней кабины на почти двадцать сантиметров — а это еще минус километров десять-пятнадцать…

— Но ведь защита самолета в бою очень важна?

— Практика использования нашего пикировщика…

— Пе-2.

— Что?

— У него же есть официальное обозначение — Пе-2. А ТБ-7 получит теперь обозначение Пе-8. Впрочем, это мелочь, продолжайте.

— Хм… спасибо. Так вот, стрелок-радист во время боя за верхней полусферой обычно вообще не следит, он следит только за нижней, поскольку штурман верх достаточно эффективно держит. Вверх стрелок обычно стрелял если только штурман уже стрелять не мог по каким-то причинам… А лишний член экипажа у Туполева — это еще плюс триста килограммов к весу машины, да еще и скоростные характеристики резко снижаются. Насколько я помню, Иосиф Фомич предлагал кабину стрелка перенести вообще в хвост машины: там и мертвых зон не возникает за стабилизаторами, и вся задняя полусфера доступна для пулеметов. Но…

— То есть, как я понимаю, у вас уже есть проработки для доведения машины до приемлемого состояния?

— Есть предложения. Но товарищ Незваль, эти предложения проработавший, сейчас занят работой с ТБ-7… с Пе-8. Так что если подключить несколько других инженеров… нет, раньше середины лета мы машину к серийному производству не подготовим.

— А к середине лета… если в план будет поставлен август, справитесь?

— Должны справиться. К тому же, особо замечу, по большому счету это будет серьезная доработка Пе-2, а не переделка сто третьей машины — так что можно будет совершить перевод завода на выпуск новой модели без остановки производства, а, возможно, обе машины получится просто параллельно производить. Но чтобы точно уложиться в срок, было бы желательно взять на время несколько человек из группы товарища Архангельского и, возможно, у Яковлева. Думаю, в пределах сотни инженеров будет достаточно.

— Это вопрос… решаемый, а по поводу сто третьей машины… Вы считаете, что их выпуск на сто шестьдесят шестом заводе нужно остановить?

— Я думаю, что уже заложенные машины стоит доделать. Все же в определенных условиях они будут иметь некоторые преимущества… ведь Пе-2 больше тысячи двухсот килограммов бомб пока поднять не может, а если поблизости есть бетонные аэродромы…

— Достаточно, я понял вашу точку зрения. Постановление о продолжении работ по вашему варианту машины мы подготовим не сегодня, так завтра — и вы можете уже приступать к работе. А по проблемам изделия сто три вы мне подготовьте обстоятельную докладную. Не срочно, а, скажем, через неделю-две. Успеете?

— Сделаю, товарищ Сталин!

— Тогда я вас больше не задерживаю. И жду вашу докладную.

Тем же вечером товарищ Шахурин снова встретился со Сталиным:

— Товарищ Петляков считает, что выпуск уже заложенным пикировщиков Туполева останавливать не стоит, но ведь затраты на их постройку, по его словам более чем вдвое выше, чем на машины самого Петлякова? Не будет ли это пустой тратой средств?

— Тут я склонен согласиться с Владимиром Михайловичем. Потому что более девяноста процентов затрат уже произведены, а заработная плата работникам завода… можно считать, что это будут затраты на обучение новых рабочих. К тому же три десятка бомбардировщиков на фронте всяко лишними не будут, а все, что можно использовать для машин Петлякова, мы перенаправим в Иркутск. Да и всегда остается вероятность, что инженеры Туполева все же устранять замеченные недостатки…

— А вы лично как считаете, устранят?

— Не уверен. Я глубже ознакомился со списком необходимых доработок, и мне кажется, что вариант с развитием изделия «СТО» выглядит более перспективным. Однако пока у нас нет достаточно отзывов с фронта о сто третьей машине, так что…

— Хорошо, закрываем этот вопрос. Вам следует издать приказ о прекращении серийного производства, с доработкой имеющегося задела, а если мне на вас начнут по этому поводу жаловаться, то вам об этом беспокоиться не стоит. И проработайте вопрос о временной передаче необходимых Петлякову инженеров от Архангельского и Яковлева.

— И Ильюшина?

— Владимир Михайлович особо отметил, что Ильюшина грабить не следует, у него самого людей не хватает.

— А у Архангельского и Яковлева их избыток…

— У них нет сейчас настолько срочных проектов… к тому же товарищ Архангельский, по нашему мнению, Туполевым очень слабо задействован. И лично мне уже становится интересно: а в КБ товарища Петлякова он не принесет ли больше пользы стране?

— Я думаю, стоит это обсуждать уже после того, как товарищ Петляков закончит работу над новым пикировщиком.

— Я тоже так думаю… пока. А теперь и вы можете об этом подумать. На досуге, — усмехнулся Сталин, — ведь вы же хоть иногда от работы отдыхаете? И это правильно, — добавил он, видя, как встрепенулся Шахурин, — я тоже, на горшке сидя, о посторонних вещах чаще размышляю…

В Казань Владимир Михайлович летел в настроении совершенно прекрасном: давно уже лелеемый в КБ проект серьезной переработки Пе-2 получил поддержку самого товарища Сталина! А доработки предстояли интересные: два инженера КБ на основе электромеханизмов управления посадочными щитками разработали дистанционное управление пулеметом, который теперь можно было поставить в хвосте и который в этом случае мог полностью защищать заднюю полусферу. А если при этом убрать стрелка (так как штурман теперь мог этим пулеметом управлять дистанционно), то это обеспечивало лишние две сотни килограммов экономии по весу…

Просто раньше о такой доработке было и думать смешно, а теперь… На завод химической посуды в Казани «эвакуировалось» несколько ленинградских инженеров с ГОМЗ, и с ними теперь можно было на законной основе договариваться о разработке нового перископического прицела для заднего пулемета. Старый — для нижнего — все равно на этом же заводе делался, так что с нужными людьми Владимир Михайлович уже познакомился и был уверен, что и с новой задачей они наверняка справятся.

А уж новые моторы… лишние две сотни сил позволят серьезно увеличить нагрузку на крыло — а, следовательно, будет вполне возможно при минимальных изменениях конструкции поднять бомбовую нагрузку с нынешних тысячи двухсот килограммов до полутора, или даже до двух тонн. Правда, чтобы поднять машину с травяного аэродрома, придется и над шасси поколдовать прилично — но это всего лишь работа. Обычная работа авиаконструктора…

Алексей Иванович тоже домой вечером ехал в состоянии некоторого умиротворения. Все же, как ни крути, планы — очень непростые планы — выполняли лишь авиазаводы, выпускающие машины товарища Петлякова, и этому было очень простое объяснение. Нарком авиационной промышленности, по должности вынужденный влезать в самые мелкие детали производства, знал, что Петляков свои машины создает не только для достижения рекордных показателей, но и с глубоким учетом возможностей промышленности. Ну да, для этих самолетов приходилось и буквально новые отрасли этой самой промышленности создавать — но Владимир Михайлович и этот момент учитывал. Очень тщательно учитывал: те же перископические прицелы были разработаны так, что изготавливать их было можно хоть на фабрике по производству стеклопосуды. То есть на бутылочной фабрике они получались бы очень дорогими — но если стекольщики тоже мозгами пошевелят… На Казанском заводе химической посуды пошевелили — и теперь эти прицелы они в достаточных количествах делали и для машин Петлякова, и — возможно — для туполевских. А почему Андрей Николаевич не захотел их использовать…

Ну не захотел — и, похоже, получил за самоуправство: КБ завода сто шестьдесят шесть особым приказом ГКО переводилось на вторую категорию снабжения. А сам завод — пока еще так и не запущенный на полную мощность — будет, скорее всего, передан от Туполева какому-нибудь более шустрому конструктору. Шустрому в плане скорости и качества производства самолетов: Иосиф Виссарионович, как Алексей Иванович своими глазами увидеть успел, буквально в бешенство пришел, узнав, что завод, по сути дела созданный из двух очень немаленьких эвакуированных в Омск старых — и весьма мощных –авиазаводов, за сорок второй год планировал произвести меньше сотни машин. Ну да, тех самых «сто третьих», но количество…

Еще нарком Шахурин подумал, что самым хорошим вариантом будет передача завода конструктору Яковлеву: Александр Сергеевич был, конечно, тем еще… балаболом, однако в Новосибирске он уже наладил выпуск до десятка своих самолетов в сутки. А в разговоре с Алексеем Ивановичем — нарком специально к нему днем заехал — пообещал, всего лишь мельком ознакомившись с производственными мощностями, и в Омске по стольку же выпускать уже через пару месяцев. И ведь будет выпускать… если ему моторов хватит. Но о том, чтобы моторов было в достатке, нарком позаботится… зато не придется лишний раз выслушивать обвинения в плохой работе от товарища Сталина…

Сам Андрей Николаевич узнал о резком изменении своего статуса в когорте авиаконструкторов лишь вечером девятнадцатого января — когда на заводской аэродром тяжело плюхнулись два «Дугласа», в которых прибыл товарищ Яковлев с большой группой инженеров «принимать завод». И который привез с собой копию постановления ГКО — даже копию с подписью самого товарища Сталина! — так что суетиться и кричать «обездолили» явно не стоило. Хуже всего было то, что возглавляемому Туполевым КБ оставили лишь один проект по доработке сто третьей машины, а средств на эту доработку выделили столь мало, что было вообще непонятно, как эту работу выполнять. К тому же в постановлении указывалось, что вся группа Александра Александровича Архангельского «отзывается в Москву для выполнения срочной задачи», причем не указывалось, для какой именно.

Так Андрей Николаевич узнал, что его кто-то сместил с позиции «патриарха советской авиации», а вот кто именно это сделал, было пока непонятно. И, главное, непонятно, зачем это было сделано, ведь он мог столько пользы принести стране!

А теперь ему приходилось с небольшой группой конструкторов «доводить» машину, которая — по мнению Андрея Николаевича — и без доводки была лучшим пикирующим бомбардировщиком. Ее, конечно, можно было сделать еще более лучшей — однако людей, с конструкцией машины знакомых, осталось очень немного. Если бы получилось вытащить от Петлякова тех, кто когда-то эту машину спроектировал… но, понятно, теперь придется как-то обходиться своими силами. Андрей Николаевич открыл прилагаемый к постановлению «перечень необходимых доработок изделия сто три» — и тихо застонал: с первого взгляда было понятно, что проще машину перепроектировать заново. Впрочем… экспериментальную базу на заводе ему оставили, ресурсов на доводку машины выделено достаточно, сроки… интересно, товарищ Шахурин считает, что товарищ Туполев вообще господь бог? За полгода не то что перепроектировать машину, даже мелкие доработки, в приложении перечисленные, вряд ли произвести возможно. Так что машину нужно «доводить» постепенно — и что там первым в списке доработок указано?

Бабочки — существа мелкие, однако красивые и иногда довольно полезные. Те же крапивницы: летают, украшая своими яркими красками луга и поляны — а заодно сдерживают рост крапивы, пожирая эту самую крапиву чуть ли не быстрее, чем коровы тимофеевку хрумкают. В принципе, от крапивы тоже определенная польза есть, но куда как лучше, если на огороде растет не она, а картошка с капустой или огурцы с морковками. Поэтому мужик на огороде и то, что бабочки не пожрали, тщательно выпалывает — принося тем самым пользу себе и всему советскому народу.

А еще, оказывается, крапивницы взмахами своих крылышек могут и другие сорняки пропалывать, а залдно и полезную поросль сберегать. Вот махнула одна такая — и товарищ Петляков Владимир Михайлович не разбился возле казанского аэродрома. А в результате товарищ Шахурин заинтересовался и таким — не самым первостепенным — вопросом, как «кто конкретно в столь тяжелую для страны минуту решил вместо уже принятого на вооружение самолета ставить на производство машину, даже не прошедшую еще испытаний в ЛИИ». А товарищ Сталин успел товарищу Петлякову задать вопрос о том, кто же персонально проектировал самолеты, на которых красуются буквочки «АНТ». Правда, вопрос о том, почему они там красуются, он товарищу Петлякову задавать не стал — потому что, понятное дело, это в компетенцию авиаконструктора не входило. Однако в стране были и вполне компетентные товарищи — которые, правда, пока занимались более важными делами. Но если окажется, что буквочки эти мешают армии воевать, то вопрос может стать уже очень важным — и тогда компетентным товарищам придется поработать сверхурочно. Может быть — но пока нужно понять, действительно ли они мешают…

Глава 2

Нарком Шахурин к авиаконструктору Туполеву относился несколько неприязненно, и причин тому было несколько. А Алексей Иванович к Андрею Николаевичу вообще относился с не очень хорошо скрываемым презрением. И не «классовым презрением», как сын простого мужика с потомственному дворянину: тот же Поликарпов был вообще сыном епископа Клинского — а Николая Николаевича товарищ Шахурин очень уважал и как конструктора, и как человека. Нет, причины неприязни и презрения были иные.

Прежде всего, Алексей Иванович был искренне убежден, что действия Андрея Николаевича во время командировки в США были откровенным саботажем задания партии и правительства и, в значительной степени, экономической диверсией: все же отдать триста пятьдесят тысяч долларов какому-то приятелю юности за лицензию на самолет, устаревший еще лет десять назад, иным словом и назвать было нельзя. Второй причиной было то, что ко всем авиационным конструкторам Андрей Николаевич относился откровенно по-хамски, считая, что они сами, без его «полезных советов», ничего приличного сконструировать не могут. Да и вообще он к людям относился совершенно безобразным образом. А третьей причиной такого отношения Шахурина к Туполеву было то, что сам Туполев всегда врал о том, какими будут создаваемые им самолеты, безбожно завышая летные характеристики разрабатываемых машин и существенно занижая их ожидаемую стоимость. Собственно, невыполнение обещаний, данных Туполевым, стало одной из причин снятия с поста наркома Михаила Кагановича: Андрей Николаевич как-то всегда умудрялся свои неудачи вешать на начальство и подчиненных. А раз уж сейчас у него это не получилось, то — в том числе и чтобы в очередной раз не подставиться под гнев товарища Сталина — Алексей Иванович предоставил Иосифу Виссарионовичу и свой отчет «о проделанной работе». О работе КБ товарища Туполева…

Отчет Шахурина не содержал никаких оценок, это был просто перечень разработанных в КБ Туполева машин. С подробным указанием, кто из конструкторов отвечал за отдельные детали самолетов и за конструкцию в целом. Откровенно говоря, отчет это удивил и самого Шахурина, но он его всего лишь бегло проглядел, не вникая в «детали», а Иосиф Виссарионович одну такую «деталь» заметил и поинтересовался:

— Вот тут написано «самолет по параметрам скорости, маневренности, потолка и простоты управления превзошел требования УВВС, заметно превосходит И-5 при более низкой цене, есть несколько незначительных замечаний. Устранять замечания и продолжать испытания УВВС считает нецелесообразным» — это почему так?

— Честно говоря, я не знаю, это же так давно было. Я в то время с авиацией вообще никак связан не был.

— Ну хорошо, я найду тех, кто мне это объяснит, — недовольно пробурчал Сталин и продолжил чтение. А закончив, он снова поднял глаза на наркома:

— То есть вы хотите сказать, что товарищ Туполев к проектированию всех этих машин отношения не имеет? — как-то недобро спросил он.

— Ну почему? Названия всем этим машинам — АНТ — Андрей Николаевич лично дал. И я не хочу этого сказать… но приходится. Да, все машины марки АНТ разработаны другими конструкторами. Начиная с АНТ-1 конструкции товарища Сухого, причем АНТ-1 — вообще дипломный проект Павла Осиповича, а, хотя Туполев и числился у него руководителем дипломного проекта, товарищ Сухой построил свой самолет под руководством товарища Путилова. Что же до остальных машин, то товарищ Туполев несомненно руководил их разработкой, однако никогда не указывал, кто конкретно машину собственно разрабатывал. Стеснялся, наверное… ведь та же сто третья — если бы товарищ Бартини не пересчитал крыло, то самолет даже в воздух выпускать было бы преступлением: в рабочих документах ОКБ-39 отмечено, что то, которое спроектировала группа Туполева, было рассчитано на пятикратную перегрузку и при слишком резком выходе из пикирования оно бы просто отвалилось. Но — это уже мое личное замечание — Роберт Людвигович Андреем Николаевичем даже не упомянут в перечне инженеров над машиной работавших, а ведь он не мог не знать, что все им упомянутые получат амнистию. Но товарищ Бартини отказался работать с Туполевым — и Андрей Николаевич ему это не простил…

— Товарищ Шахурин, а вы не боитесь мне все это рассказывать? Ведь другие товарищи могут иметь иной взгляд на происходившее, и если выяснится, что вы что-то перевра… изложили неверно… И вообще все это выглядит так, как будто вы пытаетесь очернить товарища Туполева.

— Моя работа — обеспечивать фронт самолетами. За прошедшие с нашей предыдущей встречи две недели сто шестьдесят шестой завод под руководством Туполева выдал две машины, и обе без моторов — потому что эти самолеты не могут летать на имеющихся моторах, а форсированная версия хорошо если к осени появится. А двадцать второй завод за это время передал в войска уже сорок восемь полностью готовых машин. И разве я рассказал вам что-то новое? Орден товарищу Сухому разве я за И-4 и И-14 давал? Петлякову ордена еще за АНТ-25 кто присуждал? Мясищеву отдельное КБ кто… ладно, в создании этого КБ я поучаствовал, но вы же всё, что я написал, и раньше знали, я лишь все это вместе собрал!

— Ну хорошо, хорошо, в этом вы, вероятно и правы. Насчет товарища Бартини… он сейчас у Томашевича в группе работает? В общем, мы подумаем, хорошие конструктора нам, безусловно, нужны. А насчет нового — я, например, про участие товарища Бартини в работе над сто третьей машиной не знал…

Алексей Иванович Шахурин был хорошим наркомом, и как нарком прекрасно понимал, сколь важна руководящая работа. Сам он в конструировании самолетов разбирался слабо: по образованию он был машиностроителем и лучше понимал проблемы моторостроения, но как организатор авиастроения он был весьма неплох — и роль Туполева преуменьшать не собирался. Но не собирался и недостатки «туполевского» способа управления прикрывать — а эти способы ему категорически не нравились. В особенности ему не нравилось то, что Андрей Николаевич всегда старался «подставить конкурентов», которые могли выдать машины, превосходящие туполевские. В том числе и выдавая руководству совершенно нереальные параметры своих будущих машин.

А вранье Алексей Иванович не терпел, в свое время в основном за вранье он чуть ли не половину руководства Ярославской областью под суд отправил. За вранье и за воровство, что для него было в принципе равнозначно. И с той же сто третьей машиной: товарищ Мясищев разработал свой бомбардировщик, превосходящий машину Туполева по всем параметрам кроме цены — а Андрей Николаевич в докладе Сталину наврал, что у его машины дальность и скорость больше, а цена чуть ли не вдвое ниже — и ведь выцыганил постановление о запуска своей машины в производство, хотя и ограниченной серией. А получив в распоряжение сто шестьдесят шестой завод, в состав которого был эвакуирован и завод товарища Мясищева, по сути дела не дал Владимиру Михайловичу свою машину достроить. Ну теперь-то он Мясищеву в этом не помешает…

Был тут, правда, один тонкий момент: Владимир Михайлович свою машину разработал под Швецовский мотор М-71, который пока производился лишь в единичных экземплярах — но это уже дело наркома мотор в массовую серию запустить. К тому же этот мотор и Яковлев просит, и Поликарпов. А что нужно, чтобы двигатель в серию пошел — это Алексей Иванович понимал прекрасно. Как понимал и то, что за запуск двигателя в серию его, скорее всего, по головке не погладят — но параметры, показанные поликарповским И-185, на текущий год не мог перекрыть ни один истребитель фашистов, так что легкие (или даже тяжелые) подзатылины от товарища Сталина товарищ Шахурин вытерпеть был вполне готов. А если учесть возможность запуска в серию нового штурмовика Павла Осиповича, по всем параметрам сильно превосходящего Ил-2, то после ожидаемой головомойки можно было и о второй Звезде Героя соцтруда помечтать…

Аркадий Дмитриевич Швецов к приезду в Молотов наркома был не готов совершенно. Да и чего бы наркому сюда приезжать: завод план перевыполнял, в КБ тоже все шло довольно неплохо, вон М-82 для постоянной работы на форсированном режиме почти довели до госиспытаний, а у М-62 моторесурс довели до трехсот часов. Так что вмешательство наркома в работу завода и КБ вроде и не требовалось. Но это если изнутри завода смотреть, а вот как все это выглядело «снаружи»…

Алексей Иванович сразу по приезде пригласил к себе главного конструктора завода Швецова, директора завода Германа Васильевича Кожевникова и его первого зама Анатолия Григорьевича Солдатова и, без лишних предисловий, всех их озадачил простым вопросом:

— Стране нужны моторы М-71. Я подозреваю, что для начала штук по пятьсот в месяц. Но это — только для новых самолетов, а когда моторы на них ресурс выработают…

— Истребители и бомбардировщики? — решил уточнить Герман Васильевич, — тогда на замену выработанных моторов потребуется процентов десять от выпуска. Я, конечно, не хочу выглядеть пессимистом, но…

— У нас уже испытан мотор М-71Ф, способный проработать пятьдесят часов на мощности в две тысячи сил, и даже есть один экспериментальный со сточасовым моторесурсом, но он на девяносто килограммов тяжелее, — заметил Шевцов.

— Мне пока и пятидесятичасового хватит. Пока — а от вас я хочу получить полный список того, что заводу необходимо для того, чтобы выдавать по пять сотен этих моторов в месяц без сокращения… без существенного сокращения производства остальных моторов. Сколько времени потребуется для составления этого списка?

— А когда нужно начать массовое производство?

— Вчера. Так когда?

— Я через неделю буду в Москве, привезу вам согласованный список, — сказал до того молча сидевший в кабинете Анатолий Григорьевич. — Только я абсолютно не уверен, что мы сможем эти моторы выпускать без сокращения прочих производств. Я даже не уверен, что мы вообще столько этих моторов в состоянии выпускать…

— Именно поэтому я и прошу список всего необходимого. Нужно постараться, и стараться будете и вы, и наркомат. Второй вопрос попроще: когда вы сможете изготовить хотя бы десяток моторов?

— Десяток? — как-то машинально не то переспросил, не то просто переваривая вопрос отозвался Аркадий Дмитриевич. — Десяток мы через неделю отгрузить сможем. Точнее, через две недели отгрузим восемь штук, у нас в заделе столько двигателей имеется. А следующие… мы сейчас в состоянии изготавливать примерно по два-три двигателя в неделю, точнее, цикл производства составляет две недели, так что…

— Я понял, запускайте это производство. А вас — Алексей Иванович повернулся к Солдатову, — я жду через неделю у себя. С обещанным списком.

Павел Осипович Сухой встретился в Алексеем Ивановичем в тот же день после обеда. И ним разговор у наркома был еще более кратким:

— Товарищ Сухой, мне… в наркомате весьма впечатлены результатами испытаний вашего штурмовика. Но ВВС крайне недовольно тем, что машина у вас одноместная: работа штурмовиков Ильюшина показывает, что без бортстрелка штурмовик крайне уязвим на поле боя. Сколько времени вам потребуется чтобы сделать двухместный вариант машины?

— Алексей Иванович, вы же сами понимаете, что так просто ответить на ваш вопрос невозможно.

— Меня интересуют пока ориентировочные сроки. Месяц, год?

— Если очень ориентировочно, то от трех месяцев до полугода.

— Наркомат такие сроки устраивают. Вот вам приказ: запускайте производство установочной партии в десять машин, причем крайне желательно получить их в двухместном варианте. Подчеркиваю: желательно.

— Я понял. А с моторами…

— Моторный завод через две недели выдаст вам первые восемь, затем они обещают еще по паре в неделю… для начала. Сейчас у нас март наступил, так что в начале июня было бы неплохо передать установочную партию на войсковые испытания.

— А испытания в НИИ ВВС ведь только начались…

— Это — работа НИИ ВВС, а работа наркомата как раз и заключается в том, чтобы их работой обеспечить. Да, сами понимаете, что подготовленных пилотов для машины в ВВС практически не будет…

— На заводе лишь четверо летчиков-испытателей…

— Когда ожидается первая машина? Я договорюсь с ВВС чтобы прислали пару десятков достаточно опытных товарищей.

— Первая? Первая будет готова к началу апреля: она уже в работе.

— Вот и хорошо. И еще: Павел Осипович, начинайте готовить завод к серийному выпуску этих машин. Список необходимого пришлите мне курьером как только с ним определитесь…

Павел Осипович визиту наркома очень обрадовался: единственная его машина, выпускавшаяся массовой серией, с производства снималась. По причинам совершенно понятным, но исключительно обидным: в Москве и в Молотове всего лишь достраивались самолеты из вывезенных из Харькова заготовок. И если Харьковский авиазавод эвакуировали «целиком», то несколько мелких — производивших необходимые для самолета приборы и отдельные части — при эвакуации «разобрали на запчасти» других производств и теперь это было просто негде взять. Так что получалось, что самолетов Сухого в производстве не оставалось — а тут в серию пойдет новая машина!

Что же до переработки ее в двухместный вариант, то тут Павел Осипович в разговоре с наркомом немного слукавил. В УВВС был небольшой отдел, рассылавший по КБ «предложения по улучшению», а на самом деле — замечания, высказываемые боевыми летчиками. И в замечаниях, например, особо отмечалось, что даже Су-2 превосходит Ил-2 по защищенности именно потому, что заднюю полусферу прикрывает штурман с пулеметом — так что и для Су-6 все проработки были уже проведены. Пока что в чертежах, но в принципе и в производстве двухместный вариант запускался не сложнее одноместного, а три месяца товарищ Сухой заложил не на «доработку», а именно что на подготовку серийного производства. Но Павел Осипович знал, что нарком в производстве именно самолетов пока «плавает», и объяснять ему маловажные детали он просто счет пока излишним…

Впрочем, товарищ Шахурин сейчас в «детали» лезть и не собирался: конструкторам он все же доверял — хотя и не всем, и действовал на основании того, что конструктора — и заводские инженеры — ему сообщали. Естественно, переосмысливая поступающую информацию на своем, более «глобальном» уровне — и иногда его действия «внизу» понимания не встречали. Откровенно говоря, в действиях Алексея Ивановича явно просматривалась его неприязнь к отдельным авиаконструкторам, но не «личная», а «производственная». Попытка Туполева «захватить» двадцать второй завод в ущерб выпуску машин Петлякова, столь необходимых фронту, его буквально из себя выводила — но, положа руку на сердце, многие конструкторы при возможности сделали бы так же. Но многие и не сделали бы — тот же Петляков, или Сухой, или Мясищев. Таким было важнее сделать все возможное для общей победы, и они просто не рассматривали «конкурентов» как противников. А зря — но раз они сами не могут успешно биться за «место под солнцем», то наркомат им поможет. В том числе и не самыми очевидными, хотя и на редкость действенными, способами…

Своего первого заместителя Алексей Иванович причислял к «первой» категории конструкторов, хотя не мог не признавать, что он все же и результат дает. Не самый лучший результат — но его-то истребители больше других на фронт шли! Пока шли, и уважения товарищ Яковлев за это заслуживал. А за то, что старался как можно подгрести под себя… Жадность — это плохо, но если жадность эту направить в правильное русло…

К концу марта Александр Сергеевич в Омске окончательно «затолкал в дальний угол» команду Туполева, расставил на заводе действительно опытные кадры управленцев, убрав «назначенцев Туполева» (Андрея Николаевича Яковлев тоже очень не любил, но по сугубо «экономическим» причинам: Туполев «отъедал» так нужные Яковлеву моторы). И даже приготовился к налаживанию на заводе производства своих истребителей. Но как приготовился, так и отготовился: совершенно внезапно оказалось, что моторов для этих истребителей нет и в обозримом будущем не будет. Казань большую часть моторов отправляла Петлякову для его «пешек», в Уфе переезжающий туда Рыбинский завод пока выпущенные моторы поштучно считал — так что делать больше истребителей было просто не с чем: даже новосибирский авиазавод был вынужден работать вполсилы. Но Уфа Новосибирск моторами к началу мая все же в основном обеспечить сможет, а вот Омск — точно нет. И мощный авиазавод простаивал…

Шахурин к Сталину «по мелочам» не обращался: знал, что Иосиф Виссарионович это очень не любил. Но такая «нелюбовь» предоставляла ему неплохую возможность для определенных маневров — и сто шестьдесят шестой завод был переориентирован на выпуск совсем других машин. Тихо и незаметно переориентирован: почти в полном составе КБ Поликарпова теперь сидело в Омске, готовя производство И-185, а половина инженеров Мясищева там же готовила выпуск ДВБ-102, получившего теперь название М-2.

Замнаркома ожидания своего начальника не обманул: в самом начале мая товарища Алексея Ивановича вызвал к себе товарищ Иосиф Виссарионович:

— Товарищ Шахурин, тут на вас жалуется ваш первый заместитель, говорит, что вы моторы в нужном количестве не поставляете, отчего страдает выпуск истребителей.

— Поскольку я вообще не сомневался в том, что товарищ Яковлев побежит к вам жаловаться, я подготовил соответствующий отчет.

— Отчет — это хорошо, это даже замечательно, а как быть с моторами?

— Я не хочу сказать, что товарищ Яковлев… искажает действительное положение дел, но он несколько… опаздывает со своими жалобами. Моторный завод в Уфе уже выпускает свыше тридцати моторов в сутки, в Рыбинске производство моторов тоже возобновляется весьма быстрыми темпами, так что у товарища Яковлева недостатка в двигателях уже нет. Он просто не учитывает того печального факта, что из Уфы сейчас эшелон до Новосибирска идет заметно больше недели…

— Он учитывает, а речь идет о практически простаивающем сто шестьдесят шестом заводе, где можно было бы выпускать истребителей не меньше, чем в Новосибирске.

— Александр Сергеевич — замечательный авиаконструктор, но, откровенно говоря, он все же больше авиаконструктор чем заместитель наркома. Я имею в виду, что он не очень хорошо разбирается в производстве авиадвигателей.

— А вы, как я понимаю, разбираетесь.

— Работа у меня такая. Так вот, нарастить выпуск моторов водяного охлаждения мы сейчас просто не в состоянии, поскольку все профильные заводы, способные такие моторы изготавливать, и без того перегружены. А вот с моторами воздушного охлаждения у нас не просто хорошо, а даже отлично, более того, таких моторов у нас просто избыток: авиастроители не могут использовать столько моторов, сколько заводы их в состоянии произвести.

— Авиаконструкторы, как мне говорили, такие моторы не очень любят: у них лобовое сопротивление…

— Некоторые не любят, а некоторые наоборот, лишь о них и мечтают.

— Что-то я о таком не слышал.

— Слышали, просто… особого внимания не обращали. А я — по должности — внимание обращать был обязан, и обратил. Сейчас Молотовский завод уже начал среднесерийный выпуск мотора М-71…

— Что-то вспоминаю, там были какие-то проблемы с доводкой. И, если я не путаю, их было решено не запускать в серийное производство поскольку самолетов под него просто нет.

— Самолетов нет потому что мотора не было, а теперь, когда мотор появился, на него сразу очередь выстроилась. На сто шестьдесят шестом заводе уже приступают к производству И-185, который по результатам испытаний в НИИ ВВС признан как превосходящий любые германские машины. И любые отечественные тоже. По заключению НИИ ВВС наши потери летного состава на этих машинах сократятся минимум впятеро по сравнению с потерями пилотов, летающих на машинах товарища Яковлева.

— Это… интересно, мне никто не докладывал.

— Потому что первая установочная партия этих истребителей будет передана на войсковые испытания только пятнадцатого мая. Летчики уже на заводе проходят переобучение, и, кстати, их отзывы о машине довольно интересные: они утверждают, что пилот с И-16 на И-185 может просто пересаживаться — и через пару часов он машину полностью освоит. А сейчас на И-16 еще довольно много летчиков летает, и, замечу, те, кто пока выжил — настоящие асы. Так что с новой машиной они быстро покажут фашисту, где раки зимуют.

— Сколько этих машин сможет выпускать завод?

— Пока выпуск ограничен только числом доступных моторов, а завод в Молотове их сейчас делает по три в сутки. К концу месяца производство они, скорое всего, удвоят…

— Этого мало!

— Безусловно, поэтому даже то, что они успели сделать, заслуживает высоких наград. По моему мнению, товарищ Кожевников орден точно заслужил.

— Вы, я думаю, и представление подготовили?

— Конечно. Но я не закончил с моторами воздушного охлаждения. Штурмовик товарища Сухого, по оценке НИИ ВВС на голову превосходящий по всем параметрам Ил-2, так же готовится к производству, и установочная партия в десять машин будет так же готова к концу месяца. А четыре машины уже работают на фронте и…

— Продолжайте.

— За восемь суток машины произвели сорок два боевых вылета, не понеся никаких потерь. А работавшие с ними двадцать ильюшинских машин потеряли почти половину состава. Тут, в отчете, есть очень интересная деталь: в штурмовках, где первым эшелоном шли машины Сухого, машины во втором эшелоне потерь как правило не имели: первые машины такую панику наводили у врага, что на Илы он уже внимания не обращал.

— Ваши предложения по награждению товарища Сухого?

— Думаю, рановато. Вот когда запустят серию, я тогда представление и принесу.

— Что-то еще?

— Там же, на сто шестьдесят шестом, готовится к выпуску мясищевский М-2 с моторами М-71Ф. По цене не превышает Ер-2, но может нести почти четыре тонны бомб более чем на две тысячи километров. На высоте свыше одиннадцати тысяч метров, то есть его ни один немецкий истребитель достать не может. Дальность и грузоподъемность у него, конечно, поменьше чем у Пе-8, но и цена… да и в производстве он гораздо технологичнее. И тогда уж последнее о моторах Швецова: товарищ Петляков хочет эти моторы и на Пе-8 попробовать. Если у него все получится, то Пе-8 сможет нести до восьми тонн бомб и тоже летать выше одиннадцати километров. Работы, по согласованию с наркоматом, уже начались…

Бабочки — существа непредсказуемые. Маленькие, слабенькие — но махнет такая бабочка крылышком где-то в джунглях Амазонки — и могучий тайфун накрывает Техас. Но у бабочки крылья маленькие, а если взять что-то с крыльями побольше?

Пятнадцатого мая приказом по наркомату авиастроения был сформирован «опытный полк фронтовой авиации», подчиняющийся исключительно наркомату. Потому что он был сформирован исключительно для проверки качества новых самолетов в боевых условиях. А назначение полка определило и его очень необычную структуру: в нем насчитывались две истребительных эскадрильи (в каждой по двенадцать новеньких истребителей плюс один истребитель командира полка) и одна штурмовая (десять Су-6). Строго формально (и в соответствии с приказом, подписанным лично товарищем Сталиным) задачей полка было «прилететь на фронт, навалять фрицам и улететь обратно для анализа результатов боев». Ну прилетели, даже наваляли. Недалеко слетали, в район Гжатска. Результат двухдневного «опыта» всех порадовал: слетали без потерь, а вот немцам пришлось не особо сладко: только подтвержденными их потери составили за два дня полтора десятка самолетов, а штурмовики сожгли четыре танка и чуть ли не полсотни автомобилей.

А когда все машины были расставлены вдоль взлетной полосы аэродрома в Монино, Иосиф Виссарионович позвонил товарищу Шахурину:

— Алексей Иванович, — это обращение наркома сразу же насторожило: обычно Сталин ко всем обращался по фамилии, — как вы, вероятно знаете, у нас на южном фронте возникли серьезные проблемы. Я знаю, что в вашем опытном полку в основном заводские испытатели и несколько прикомандированных на переобучении… поэтому вопрос у меня простой: вы когда этот полк сможете отправить на фронт? Под Воронежем дела крайне плохи, а про то, что ваши летчики под Гжатском натворили, уже легенды рассказывают… И второй вопрос: сколько И-185 вы сможете поставить войскам за ближайшую неделю?

Глава 3

Моторные заводы работали круглосуточно, и количество моторов, авиаторами не используемых, становилось воистину критическим: их просто было некуда складывать. То есть некуда было складывать моторы воздушного охлаждения, поскольку в СССР больше сорока процентов производимых авиамоторов именно «воздушниками» и были. А большинство конструкторов их не любило, главный образом из-за того, что они создавали слишком большое сопротивление воздуху.

Однако и мощность новых моторов была гораздо выше, так что выгнанный товарищем Лавочкиным авиаконструктор Гудков то ли из-за обиды, то ли проявив истинную государственную мудрость поставил на разработанный им когда-то самолет мотор Швецова М-82. Очень удачно поставил — ему «повезло» в этой работе больше, чем другому выгнанному из КБ Лавочкиным товарищу Горбунову: самолет успел пройти испытания, показав очень неплохие результаты, и был запущен в производство на заводе сто шестьдесят шесть. Откровенно говоря, самолет сильно проигрывал машине товарища Поликарпова — но, будучи цельнодеревянной машиной, он сильно выигрывал и в цене, и в технологичности. То есть про технологичность несколько неверно было так говорить, просто качество подготовки рабочих требовалось гораздо более низким — и набрать персонал Гудковского сектора завода оказалось весьма просто.

Семен Лавочкин в конце мая тоже выкатил свою версию ЛаГГ с этим же мотором — но он опоздал: машина Гу-82 приказом ГКО была принята на вооружение. Сразу после предварительного анализа результатов «битвы под Гжатском»: одна из двух истребительных эскадрилий «опытного полка» как раз на этих самолетах и летала.

Михаил Иванович Гудков считал, что ему в жизни действительно повезло: на складах моторных заводов лежало без использования несколько тысяч нужных ему моторов, так что уже к концу мая Омский авиазавод ежесуточно выпускал больше десятка новеньких истребителей (немедленно прозванных в народе «гудками»). Правда Михаил Иванович даже не подозревал, что товарищ Шахурин выделил ему завод по одной простой причине: простаивающий завод очень нервировал товарища Сталина, а другого готового к производству самолета, для которого имелся запас моторов, просто не было. А раз ВВС самолетом Гудкова оказалось довольны, то вот его-то в серию и запустим — чтобы завод не простаивал и чтобы склады никому не нужными моторами не затаривались. В производстве же самолет оказался несложным, моторов на складах были тысячи — так что «гудки» уже с середины мая с завода выходили по десятку в день.

А машин Поликарпова с завода выходило пока лишь по три машины в сутки: для них с моторами было не так весело. То есть Молотовский моторный уже собирал по пять моторов — но моторы эти и товарищу Сухому требовались, и товарищу Мясищеву…

Алексей Иванович Шахурин в отношении моторов иллюзий не испытывал — но и не тревожился по этому поводу особо. Выпуск М-71 увеличивался практически ежедневно, причем действительно без снижения производства остальных двигателей. И с жидкостными моторами ситуация быстро исправлялась — однако самолет состоит вовсе не из одного мотора. И даже не из мотора и фюзеляжа с крыльями. В самолет, чтобы он летал, столько всякого понапихано! И ведь каждую мелочь, прежде чем в самолет ее впихнуть, требовалось где-то сделать! Например, радиостанцию.

Так в наркомате у товарища Шахурина появился молодой радиолюбитель Вячеслав Вишняков. То есть он и радиопрофессионалом тоже был — по образованию. А радиолюбителем — для души: проектировал любительские радиостанции и сам же на них работал. В смысле, до войны, когда еще в институте учился. А когда война началась, он попытался было на фронт пойти, но его в армию не взяли из-за сильной близорукости. А вот на завод (причем на ГАЗ №1) взяли (причем еще до войны взяли, сразу после окончания института), но там ему долго проработать не удалось: когда завод эвакуировали в Куйбышев, его туда просто не перевели. И действительно, кому нужен инженер, занимающийся наладкой самолетных радиостанций если этих радиостанций вообще нет?

Слава Вишняков из Москвы никуда уезжать не собирался и устроился в службу оповещения о воздушных тревогах: там все же специалисты по радио были нужны. То есть нужны были специалисты, способные правильно подключить сигнальные провода к уличным сиренам — работа тоже нужная, но по сравнению с работой на авиазаводе совершенно неинтересная. Но на авиазаводах-то радиостанций не было!

В январе Вячеслав Вишняков, одев свой лучший (а честно говоря, вообще единственный) костюм пришел в наркомат авиастроения. Без особых проблем пришел: когда первый завод эвакуировали, у него просто забыли пропуск заводской забрать. Или не забыли: кому может понадобиться пропуск на несуществующий завод? Оказывается, кое-кому он очень даже может пригодиться: в наркомате Слава просто пришел к кабинету наркома и доложил секретарю, что он принес схемы и описание технологии новой самолетной радиостанции.

Очень интересной радиостанции, «четырехканальной», как он ее назвал. На самом деле в радиостанции было каналов гораздо больше, но она могла одновременно вести передачу по одному и принимать сигналы по трем. А четвертый канал был вообще изумительным: он работал исключительно на передачу и передавал в эфир мерзкий писк. На мощности в десять ватт передавал…

Алексей Иванович в разговоре со Славой (он как раз вернулся с очередной встречи с конструкторами и, увидев сидящего в приемной человека, машинально пригласил его зайти в кабинет) поинтересовался:

— А зачем все это?

— Один канал дуплексный, для связи в звене. Второй канал на прием команд от командира группы, командиры звеньев с ним тоже говорить могут, но только при нажатии тангеты. Третий — для связи с аэродромом, или с авианаводчиком.

— Это-то понятно, а четвертый, самый мощный, как я понял — он-то зачем?

— А у фашиста все самолеты с радиостанциями, и все они на одной волне работают. Так что если канал настроить на эту волну, то в радиусе километров пяти, а то и десяти фашист переговариваться уже не сможет. Я специально самый противный писк подбирал, человек, его услыша, просто радио выключит: сигнал мощный, если телефоны просто рядом бросить, то все равно он слышен будет.

— А наши-то самолеты без связи не останутся?

— Нет, потому что наши на других волнах работать будут.

— А немцы — они дураки полные, не сообразят на наш диапазон переключиться, — не удержался от шпильки нарком.

— Не сообразят потому что не смогут. У них нет радиостанций, в таком диапазоне работающих, и в ближайшее время не появятся: в Германии ламп, способных на такой частоте работать, просто нет. Так что фашисты даже наши переговоры подслушать не смогут: нечем им подслушивать…

— Понятно. Как твой завод называется? Мы эти радиостанции у него немедленно закажем, поначалу для проведения испытаний, но если ты не наврал с три короба, то и серию закажем.

— Я монтером в оповещении о тревоге сейчас работаю, там эти станции никто сделать не сможет.

— То есть ты мне просто голову тут полчаса морочил?

— Во-первых, минут пять, во-вторых, если вы мне предписание дадите, то я две станции для испытаний послезавтра уже принесу. Без предписания-то радиостанции делать запрещено. А в третьих, раз уж я один по две станции в день собрать могу, то если вы выделите полсотни… тут даже женщины подойдут или вообще хоть девочки-школьницы… Я все же радиоинститут закончил, по технологии радиопроизводства.

— Так… сиди здесь, я… нет, предписание мы тебе сейчас дадим, и пропуск на… послезавтра, говоришь? Пропуск будет на проходной, в бюро пропусков… дай-ка мне документ твой, я имя-фамилию запишу…

Вячеслав Вишняков для наркомата оказался настоящей находкой. Во-первых, технологом радиопроизводства он действительно оказался очень неплохим, а во-вторых… Советский радиолюбитель — это человек, который в отсутствие всего может собрать что-то весьма полезное. Потому что голь на выдумки хитра, а советский радиолюбитель как раз представителем этой самой голи и является. Его радиостанции в НИИ ВВС очень понравились — во время предварительных испытаний, но вот в самолетах они поначалу повели себя довольно плохо. Потому что самолет — это могучий генератор радиопомех, причем во всех возможных диапазонах: и магнето искрит, и по неэкранированным проводам сигналы разные идут, и моторы электрические искрами со щеток эфир вокруг себя треском заполняют. А экранированный провод — страшный дефицит. То есть дефицит, пока на него не обратит внимание советский радиолюбитель.

Потому что советский радиолюбитель знает: тонкий медный провод дефицитом особым не является (и уж тем более не является дефицитом для авиапрома), и даже экранированный провод — не такой уж и дефицит. Дефицитом является луженый медный провод, а особенно дефицитен такой провод с экраном из луженого медного провода. Но у радиолюбителя из полуды хорошо если есть припой оловянный, а чаще и его нет: в лучшем случае есть у него обычная консервная банка. И радиолюбитель просто берет недефицитный медный провод, консервную банку, соляную кислоту. Мастерит простенький электролизер с простым и доступным ламповым диодом — и получает столько луженой проволоки, сколько ему надо. Причем полуда выходит тоненькая, микрона в два всего — то есть одной консервной банки радиолюбителю хватит лет на несколько радиолюбительства. А уж машинку для намотки экрана даже юный пионер собрать в состоянии из катушек от ниток, проволоки и собственных слюней.

Но в авиапроме есть даже олово в слитках, есть любые ламповые выпрямители. И есть люди, которые могут повторить такой незатейливый опыт в промышленных масштабах. И даже если есть одни лишь старые консервные банки… олова с одной банки хватало на изготовление экранированной проводки на любой истребитель, а на самолет побольше — вроде того же Пе-2 — и пару банок найти можно. Но все же проще взять обычный припой — и уже на нескольких заводах усилиями Вишнякова стояли несложные установки по выделке экранированных проводов. А для выпуска радиостанций был организован собственный «авиапромовский» заводик, под который товарищ Шахурин реквизировал (временно, до осени) новенькое школьное здание в Филях.

Пока что «собственное радиопроизводство» только разворачивалось — однако и его уже хватало на то, чтобы все выпускаемые в Омске самолеты имели весьма качественную радиосвязь. Которую фашист нарушить не мог: каждый канал легко переключался на любую из примерно полусотни доступных частот — причем доступным лишь советским радиостанциям. Так что новые самолеты получили еще одно преимущество перед фашистами — и преимуществом этим они воспользовались.

Конечно, мир эти машины не перевернули — но прилично притормозить немецкие войска на Воронежском фронте смогли. Потому что двадцать второй завод к концу мая успел выпустить и два полка «сверхплановых» пикировщиков. А восемьдесят бомбардировщиков — это все же довольно заметная сила…

В середине июня на Воронежском фронте только И-185 работало около сотни — и эти машины полностью похоронили даже малейшие шансы фашистов на получение преимущества в воздухе. Но хуже всего — для германца хуже — было то, что «у русских новых самолетов несчитано» и они в воздухе крутились чуть ли не круглосуточно. На самом деле машин было все же немного, но по предложению нового Главкома авиации Александра Александровича Новикова «новые авиаполки» комплектовались весьма необычным образом: на одну машину назначались про три пилота. В этом случае самолет мог находиться в воздухе до шестнадцати-восемнадцати часов в сутки — а фашисту казалось, что самолетов впятеро больше, чем их было на самом деле. Правда при этом моторесурс двигателей вылетал за неделю — но и девятнадцатый завод в Молотове их стал выпускать уже по десятку в сутки, да и ремонт моторов в ЦИАМе настолько отладили, так что большинство моторов теперь ремонтировалось в тыловых мастерских.

Такое комплектование истребительных полков Новиков «позаимствовал» у «опытного полка», только в «опытном» на самолет ставилось по два пилота, а он решил «несколько усугубить» передовой опыт.

Летчики же на «поликарпычи» — так прозвали И-185 в войсках — набирались самые опытные. То есть те, которые смогли не погибнуть, воюя с «мессерами» на «ишачках». И теперь любая группа бомбардировщиков или штурмовиков шла на задание под истребительным прикрытием. А когда сверху спокойно кидаются разные бяки, то внизу врагу становится несколько неуютно. Настолько неуютно, что Воронежский фронт замер километрах в сорока от Воронежа. Крепко замер, а в после того, как три новых истребительных полка (один на «поликарпычах» и два — на «гудках») расположились в пригородах Белгорода, немецкое наступление остановилось.

То есть совсем остановилось: немцам стало очень интересно узнать, кто это бросается чем-то очень тяжелым свысока по мостам и дорогам. Потому что оставаться в недоумении им не хотелось…

А разные тяжести (в виде специально изготовленных бомб весом по тридцать восемь центнеров — как раз под «полезную нагрузку» самолета М-2) фашисту на голову сбрасывали новенькие машины товарища Мясищева. Которые на высоте в одиннадцать с половиной километров немцы достать не могли вообще ничем. Правда самолетов таких было пока всего две штуки, но для них тоже было подготовлено по несколько сменных экипажей, так что эта парочка успевала за сутки раз несколько вывалить свою тяжкую ношу. А если учесть, что каждая «посылка» содержала почти три тонны «морской смеси», то германцы впечатлялись даже километрах в пятнадцати от места взрыва. А уж те, кто был поближе — и подавно: взрыв переворачивал немецкие танки на расстоянии в полкилометра. Ну, метрах в трехстах — однако вид перевернутых танков как-то нехорошо действует на неокрепшую психику германского солдата. Особенно действует, если танк переворачивается на железнодорожной станции Кракау или в порту Данцига…

В конце июня товарищ Шахурин получил орден Ленина, товарищи Поликарпов и Петляков стали Героями Социалистического Труда, а товарищ Мясищев…

В разговоре Алексея Ивановича с Иосифом Виссарионовичем, состоявшемся после вручения наркому ордена, товарищ Сталин сказал:

— А этому молодому человеку мы Героя пока присуждать не будем. Он когда свою машину разработал? В сороковом? Но не настоял о принятии ее на вооружение, поэтому обойдется пока Трудовым Знаменем, за лень. Звезду он, конечно, тоже заслужил и ее мы ему вручим, но попозже. Думаю, сегодня мы и так немало Звезд выдали.

И Сталин был в общем-то прав: кроме двух конструкторов Звезды (правда Героев Советского Союза) получили еще тридцать пять человек. Истребители, летавшие на И-185 и штурмовики, летавшие на Су-6 из «опытного полка». Ну, положено было Героя давать за десять сбитых или за десять штурмовок — а у истребителей меньше всех сбил комполка, всего четырнадцать «подтвержденных». Ну а штурмовики за неделю боев до двух десятков раз на задание вылетали…

Двадцать пятого июля на заседании Ставки подводились итоги провального наступления РККА на Харьков. Итоги подвели довольно быстро: по шапке получили Тимошенко, Хрущев и Баграмян, настаивавшие на том, что «РККА уж точно победит» без особых на то оснований, товарищу Новикову было присвоено звание «маршал авиации» — поскольку никто не сомневался в том, что фашиста удалось остановить в первую очередь благодаря работе ВВС. А когда раздача розовых слонов закончилась, Иосиф Виссарионович попросил Александра Александровича объяснить, какого хрена при Жигареве ВВС будто во сне мочалку жевали, а с приходом Новикова расчистили небо как будто бульдозером по детской песочнице прошлись.

— Скажу прямо: я тут вообще не причем, да и Павел Федорович в прошлом состоянии ВВС особо виноват все же не был. Просто так совпало, что к моему назначению в ВВС поступили новые самолеты…

— И что, эти самолеты сами по себе все поменяли?

— Ну как вам сказать… да, поменяли. Судите сами: статистика — а она наука безжалостная — говорит, что на истребителях, скажем, товарища Яковлева в первом же вылете погибал каждый седьмой летчик. Именно погибал, а на свой аэродром с первого вылета возвращалось чуть больше двух третей машин. Про «ишачки» разговор особый, на них остались самые опытные пилоты, а на остальных машинах ситуация была примерно такой же, как и на Яках. А вот на «поликарпыче»…

— На чем?

— Это так в войсках И-185 прозвали, так вот на них на свой аэродром с первого вылета возвращается девяносто девять машин из сотни, да и то чаще несчастная машина теряется из-за неисправностей. Потери летчиков на них составляют, по статистике, двенадцать процентов за сто боевых вылетов, а на тех же Яках — сто процентов за сорок вылетов. На «гудках» картина не столь сладостна, но с первого боевого не возвращается два процента, я про машины пока говорю — но и это в семь раз лучше, чем на других машинах. Но тут статистика все же и врать может: «гудки» обычно сами под прикрытием «поликарпычей» ходят. Практика сложилась такая, что «гудки» бомберов немецких валят, а «поликарпычи» их от мессеров прикрывают. Отсюда и результат полученный: за месяц треть фашистских самолетов сожгли из тех, что вообще не восточном фронте немцев имелись. Причем истребителей уже две трети, так что бомбардировщики даже в небо высунуться боятся.

— То есть вы считаете, что истребители Яковлева вообще вредны?

— Вот этого, товарищ Сталин, я не говорил и даже не думал. Пока других машин не было, Яки нам весьма помогали. Но сейчас… я думаю, что когда на фронте будет пара тысяч тех же «гудков» и тысяча «поликарпычей», то можно Яки с производства и снимать. Но, скорее всего, с этим спешить не нужно: когда небо основательно расчищено, то и Яки в нем много полезного сделать могут.

— А когда… впрочем, об этом нам товарищ Шахурин расскажет. Алексей Иванович!

Восемнадцатого августа в кабинете товарища Сталина кроме хозяина кабинета удобно устроился в кресле и товарищ Берия:

— Скажу прямо: меня результаты проведенного по вашему приказу расследования очень неприятно удивили. Вам, мне кажется, они тоже не понравятся, но ведь нам правда нужна?

— Давайте без этих… предисловий.

— По первому вопросу: машина товарища Гудкова, а конкретно Гу-82, была готова к испытаниям в НИИ ВВС в августе сорок первого, но испытания не проводились по приказу из НКАП.

— Кто приказ подписал?

— Заместитель наркома по новой технике.

— А какое было обоснование этого приказа?

— «В связи с недоработанностью машины и отсутствием завода для серийного выпуска». Наши специалисты полагают…

— Я думаю, что они полагают то же, что и я. Дальше.

— По второму вопросу: товарищ Солдатов сообщил, что за неделю до визита товарища Шахурина в Молотов с указанием приступить к выпуску М-71 он, будучи в Москве, получил указание товарища Яковлева «не форсировать работы по М-71 в связи с невостребованностью мотора промышленностью».

— Но товарищ Яковлев товарищу Шахурину дважды писал о том, что необходимо начать малосерийный выпуск мотора для истребителей Поликарпова!

— Да, копии этих писем я принес. Если бы мне дали письмо с подобными формулировками, то я бы, скорее всего, их даже рассматривать серьезно не стал. Как, собственно, и Александр Иванович не стал, переадресовав их своему помощнику.

— Тогда не очень понятно, почему он так быстро изменил свое мнение…

— Мы полагаем… подтверждений прямых нет, но анализируя последующие действия наркома, иных выводов мы сделать не смогли, так вот: мы полагаем, что товарищ Шахурин, получив детальную — и совершенно правдивую — информацию о том, какими путями товарищ Туполев проталкивал свою машину в ущерб обороноспособности страны, решил и с другими конструкторами поглубже разобраться. Вероятно, он узнал, как «закапывают» лучший истребитель современности, и вот…

— Ну, допустим, узнал… а какие вы здесь упомянули «последующие действия»? Я имею в виду, приводящие к подобным выводам?

— При возвращении производства из Уфы в Рыбинск по прямому указанию наркома примерно двенадцать процентов эвакуированного из Рыбинска оборудования обратно возвращено не было, а передано в Молотов. На производство сто пятых моторов для Яковлева это серьезно не повлияло, разве что быстро нарастить их выпуск стало несколько сложнее — а вот производство семьдесят первых за месяц удалось нарастить до пяти в сутки, а еще спустя месяц — до двенадцати. Благодаря этому, я бы сказал, самоуправству мы получили столь нужные нам истребители и новые великолепные штурмовики. Кстати, есть частное мнение товарища Новикова о том, что товарищу Сухому звезду Героя Труда самое время дать.

— А что же он представление-то не прислал?

— А он сказал, что представление сделает когда товарищ Сухой хотя бы по четырнадцать машин в сутки в ВВС передавать будет.

— Интересная цифра, почему именно четырнадцать?

— А столько Илов в сутки немцами сбивается. Правда почти столько же сами падают, но товарищ Новиков говорит, что достаточно заменять на «сушки» только сбитые. Почему — мы не интересовались.

— И верно. К тому же товарищ Новиков у нас — не единственный человек, кто может к званию Героя представлять… А товарищ Сухой сможет по… хотя бы по десять машин в сутки выпускать?

— Это вопрос к товарищу Шахурину, но мое мнение — скоро сможет. НКАП над этим усиленно работает. Теперь по последнему вопросу… даже не знаю, насколько это теперь важно.

— Это — интересно.

— Когда УВВС выдало требования по новой машине, товарищ Туполев поручил проработку варианта товарищу Сухому с некоторыми этих требований уточнениями. То есть уточнение было одно: машину делать под американский мотор «Конкверор»: после испытаний один в НИИ ВВС оставался. А ЦИАМе его отремонтировали, передали товарищу Сухому…

— И что?

— Уже при выдаче задания группе Сухого было известно, что мотор «Конкверор» СССР производить не будет и вся работа оказалась проведенной впустую. Причем для испытаний пришлось у американцев еще один мотор закупить. По сути вся группа больше года работала, как там выражаются, «в корзину» — то есть результаты ее в мусорную корзину пришлось выкинуть.

— Интересно, что было причиной этой… явной глупости?

— Есть два противоположных мнения на этот счет, но я думаю, что оба близки к истине. Разработка была инициативной, и инженер Родионов, который и предложил этим заняться, высказал мнение — оно зафиксировано в материалах ЛИИ — что давая такое бесполезное задание товарищ Туполев показывал коллективу, что в КБ он один определяет, какие самолеты нужно разрабатывать, а все инициативы будут бесполезными. В УВВС ходит мнение, что Туполев таким образом решил отказаться от заданий по проектированию истребителей, поскольку предыдущие его работы в этом направлении оказались крайне неудачными. То есть он желал — как и сейчас желает — заниматься лишь большими многомоторными самолетами…

— Спасибо, мы подумаем обо все этом… Еще что-то интересное вы нашли?

Товарищ Шахурин сидел у себя в кабинете в состоянии глубокой задумчивости. Задуматься ему было о чем: распоряжение (не приказ, а именно распоряжение!) товарища Сталина к этому настойчиво склоняло. Простое такое распоряжение: подготовить подробные сметы на постройку самолетов Яковлева, Гудкова и Поликарпова с учетом расходов на ремонт машин в полевых условиях. Последнее как раз и было основной проблемой: эти расходы раньше просто никто отдельно не считал — а они, похоже, составляли заметную долю в стоимости обслуживания машин на фронте. Впрочем, можно было просто подсчитать стоимость поставляемых в строевые подразделения запчастей и этого, скорее всего, будет достаточно — но и это простой задачей не было: эти запчасти кто только не выпускал!

А еще задуматься заставляла проскользнувшая в распоряжении (хотя явно и не сформулированная) мысль о том, что скоро производство самолетов товарища Яковлева можно будет сильно сократить в пользу более успешных самолетов. Тех же «гудков» в первую очередь — просто потому, что машина, заметно превосходящая «конкурента», еще и по цене оказалась чуть ли не на треть дешевле в производстве — это если мотор не считать. А если считать вместе с мотором, то экономия получалась даже более заметной. И это при том, что мотор с водяных охлаждением после попадания в него пули можно было просто списывать, а тот же М-82 чаще получалось даже в полевой мастерской отремонтировать путем использования деталей от совсем уже разбитых моторов.

Да, поводов задуматься было слишком много — но проделанная за нынешний год работа так заметно сказалась на фронте… А товарищ Петляков еще принес предложения по новой модификации двух своих самолетов, причем настолько интересные…

Алексей Иванович поднял трубку телефона и обратился к секретарю:

— Найдите товарища Вишнякова и срочно пригласите его ко мне. Чем раньше, тем лучше…

Глава 4

НКАП работал практически круглосуточно, все в наркомате старались как можно больше самолетов дать фронту. И заместитель наркома по новой технике тоже трудился не покладая рук — но у него все чаще возникали подозрения, что приязнь к нему со стороны товарища Сталина стала менее сильной. По крайней мере, на его письмо с просьбой все же передать ему сто шестьдесят шестой завод для производства истребителей был получен очень краткий и очень исчерпывающий ответ: Сталин наложил резолюцию «не имеет смысла». И это несмотря на то, что «гудков» завод выдавал по дюжине в сутки, а «яков» на нем было бы несложно и по двадцать пять ежесуточно выпускать.

Но это просто замнаркома был не в курсе последнего разговора товарища Сталина с наркомом. Когда Иосиф Виссарионович поинтересовался, как скоро получится довести ежесуточный выпуск «поликарпычей» хотя бы до десяти, Алексей Иванович ответил:

— Мы сейчас выдаем для ВВС ежедневно по пять машин, и больше ВВС просто не переварит.

— Это почему? Товарищ Новиков говорил, что практически готовых летчиков для этой машины у него уже имеется больше тысячи.

— С летчиками проблем действительно нет. И даже с бензином для самолетов теперь особых проблем не видно, но летать и воевать — это принципиально разные вещи. Сейчас в строю около двухсот сорока истребителей товарища Поликарпова, но по сравнению даже с серединой лета суточный налет машин сократился более чем на сорок процентов. И не потому, что на них некому делать, а потому, что истребителям просто нечем стрелять.

— Это как «нечем»?

— Это очень просто нечем: двести сорок истребителей за менее чем полтора вылета в сутки тратят все патроны к пушкам, которые выдает промышленность. Вообще все! Не скажу, что тратят они патроны впустую, но по-хорошему их нужно минимум вдвое больше. Потому что патронов и истребителям не хватает, и штурмовикам, и другим самолетам.

— На штурмовиках сейчас используют другую пушку.

— Еще довольно много штурмовиков со старой пушкой, они, конечно, потихоньку заканчиваются, но пока тоже патроны потребляют. Пятьсот пятьдесят шестой завод патронов двадцать миллиметров производит мало, сто восемьдесят седьмой только разворачивает производство… Я говорил с товарищем Ванниковым, он, конечно, делает все возможное — но раньше следующего лета он новые мощности по выпуску нужных патронов не родит. А… инженеры товарища Поликарпова уже попробовали поставить пушку ВЯ на самолет, но эксперименты показали, что это невозможно.

— И почему?

— Самолет-то полностью деревянный, он просто разваливается от отдачи, которая у ВЯ не только сильная, но и очень резкая. Я видел результат испытаний, мне специально фото приносили: еще до исчерпания боезапаса машина превращается в груду щепок.

— Надо товарищу Поликарпову дать задание укрепить самолет…

— Товарищ Поликарпов уже работу в данном направлении провел. Результат резко отрицательный: самолет становится тяжелее на полтонны почти, характеристики падают настолько, что любой «мессер» получает преимущество в бою…

— Понятно. То есть увеличивать производство машин Поликарпова вы планируете к следующему лету… Я еще поговорю с товарищем Ванниковым. Просто уточнить насчет сроков выхода на полную мощность сто восемьдесят седьмого завода. А у меня к вам еще один вопрос: тут товарищ Яковлев жалуется, что вы не даете ему радиостанции для истребителей…

— Не даем, радио не хватает даже на машины Поликарпова и Гудкова. Сами понимаете, что И-185 без радио выпускать — это вообще вредительство, а на машины Гудкова мы сейчас ставим радиостанцию только на каждую четвертую машину, для командиров звеньев — а на остальные идут двухканальные приемники. И товарищ Яковлев прекрасно знает, то и это получается выполнить с огромным трудом: сейчас даже со списанных машин радио переставляется на новые, но все равно из Гу-82 каждая четвертая машина комплектуется чем попало.

— Как это «чем попало»?

— Товарищ Вишняков организовал в Москве и нескольких подмосковных городах в школах что-то вроде кружков радиолюбителей, в них школьники собирают приемники. Качества крайне невысокого, но хоть как-то работающие. Вот их мы товарищу Яковлеву предлагали, но он отказался…

— Кто поставляет вам радиостанции? Сорок первый завод?

— Изделия сорок первого завода полностью передаются Петлякову и Ильюшину… в основном Ильюшину: штурмовик без радио — гарантированный смертник.

— Это верно… а Сухому?

— На его машины ставятся наши четырехканальные…

— А кто вам-то эти радиостанции поставляет?

— Отдел Вишнякова нашего же наркомата. Он организовал на трех авиазаводах цеха по производству радиостанций…

— А почему эта радиостанция — вашей, как я понимаю, разработки — не передана профильным заводам? — в голосе Сталина прозвучала плохо скрытая угроза.

— Потому что все профильные заводы ее делать отказались. И оба наркомата отказались — потому что используемые в радиостанции лампы не выпускаются ни нашей промышленностью, ни союзниками. Какие-то двойные пентоды, если я верно название запомнил.

— А вы…

— Вишняков — он же по образованию технолог радиопромышленности — наладил выпуск нужных ламп… и других деталей на производстве, которое сейчас действует на авиазаводе в Филях. Но производство маленькое, продукции хватает на сорок-пятьдесят радиостанций в сутки: там в основном вчерашние школьницы трудятся.

— Товарищ Шахурин, то, что вы об этом нам не рассказали, крайне… что необходимо, чтобы производство резко нарастить?

— Ничего. Сейчас в поселке Чулым налаживается производство нужных радиоламп: товарищ Вишняков собирается там запустить линию по технологии американской компании Вестинхауз, при должном обеспечении сырьем обещает выпуск до пятидесяти тысяч ламп в сутки. Оборудование уже практически изготовлено, да оно и не особо сложное — так что вопрос по радиостанциям будет закрыт скорее всего к осень следующего года.

— Что требуется чтобы ускорить ввод этого производства?

— Опять ничего. Я интересовался уже у товарища Микояна: американцы нам нужного оборудования не продадут, но оно уже и не требуется, уже собственное практически готово. А для его наладки и пуска завода нужны люди и время. Людей товарищ Вишняков уже подобрал, а время — я уже сказал, когда наладка будет закончена. Возможно, что получится завод и немного раньше запустить — но разве что немного.

— А почему… в Чулыме?

— Это довольно близко к Новосибирску, оттуда и сибирским авиазаводам продукцию можно быстро доставить, да и сюда возить несложно: лампы же маленькие, их на любых поездах возить можно попутным грузом. А в поселке оказалось довольно много незанятых и, главное, образованных людей, из эвакуированных…

— Хорошо, вы мне более подробно об этом заводе отчет составьте… Значит, товарищ Яковлев для своих самолетов радио получит к осени?

— А вот в этом у меня уверенности нет. Товарищ Новиков настаивает на прекращении производства машин Яковлева: они сильно уступают даже машинам Гудкова. Мы уже этот вариант с ним специально просчитали: если в Омске к концу весны «гудков» будет выпускаться двадцать и более в сутки, то имеет смысл и Новосибирск на производство этих машин переводить. Товарищ Солдатов гарантирует, что к началу лета Молотов будет обеспечивать не менее шестидесяти — шестидесяти пять М-82 в сутки. А завод имени Баранова в Омске еще до тридцати-сорока штук выдаст, так что моторами «гудки» будут полностью обеспечены. А сто пятые моторы — их лучше тогда Петлякову передать, он производство «пешек» легко удвоит…

— На них летчики жалуются…

— Да, машина в пилотировании не самая простая. Но в ЦАГИ уже проработали новый вариант механизации крыла, с ним завалить машину при посадке будет несколько сложнее.

— А почему новое крыло не в производстве?

— На двадцать втором заводе готовят оснастку под производство нового крыла: оно довольно непростое. А в Зеленодольске строится завод для выпуска нужных машинок для его механизации. Авиазавод их делать не в состоянии, а для нового завода почти все оборудование уже завезено, но в самой Казани его просто негде уже размещать. Кстати, тут товарищ Ванников нам очень помог, некоторые станки только у него и удалось изготовить.

— Ну что же, у меня список вопросов к вам исчерпан. Значит, Гу-82…

Иосиф Виссарионович предполагал, что картина все же не столь благостна, как ему докладывали наркомы — но в целом картина вырисовывалась не самая плохая. Так что особо глубоко вникать в детали производств у него желания не возникло — да и иных проблем, требующих скорейшего решения, хватало. Обстановка на фронтах была весьма напряженная, немцы хотя и несколько снизили активность на юге, все еще продолжали попытки прорвать фронт и выйти к Кавказу, а на севере — перебросив туда изрядные силы с Юга — они явно готовили новое наступление на Ленинград. И все это было совершенно невозможно оставлять без внимания — но любые планы фронтовых действий требовалось увязывать с возможностями промышленности. Которой требовалось сырье, люди, станки… много станков.

Владимир Михайлович Петляков давненько уже в Москве не был — и этому радовался. Потому что оставалось больше времени для настоящей работы — а жизнь этой работы подкидывала с каждый днем все больше. Из ЦАГИ пришли очень интересные предложения по механизации крыла Пе-2, которые могли существенно упростить взлет и посадку машины — но требовали и приличной переработки конструкции. И главное — крыло становилось на восемьдесят килограммов тяжелее, каждое крыло. Впрочем, товарищ Климов уже доработал свой мотор, увеличив мощность почти на сотню сил, так что ухудшения летных и боевых характеристик пикировщика не ожидалось. А вот стоимость самолета…

Но теперь и эта проблема его не особенно волновала. Заводской военпред утром поинтересовался, что это Владимир Михайлович такой хмурый, и Петляков ему выложил так сильно волнующий его момент:

— С новым крылом машину будет сажать не сложнее чем У-2, но ведь самолет на четверть дороже получится! И я не представляю, каким образом производство его удешевить.

— А зачем удешевлять? — искренне удивился старый летун. — Сейчас, у нас говорят, желторотые пилоты при посадке каждый третий самолет разбивают…

— Ну да, в управлении машина весьма строгая, на новичков не рассчитана.

— И я о том же. Разбивают треть, машина на четверть подорожает но биться перестанет. Так что получается даже выгода экономическая! Так что не стоит такой ерундой себе голову засорять. Я, если потребуется, соответствующий отчет подпишу. То есть сначала сам, конечно, машину испытаю — но ведь в ЦАГИ не болваны сидят? Ну, я надеюсь, что не болваны…

На двадцать первом заводе в Горьком с осени производились исключительно Гу-82, а начальником ОКБ при заводе был назначен товарищ Алексеев — Иосиф Виссарионович обратил внимание на то, кто именно в ОКБ Лавочкина сумел на ЛаГГ поставить такой же мотор и решил, что Семен Алексеевич Лавочкин, сам не сумевший справиться с такой задачей, уже не годится в качестве главного конструктора. Оказалось, что назначение было весьма удачным: Семен Михайлович Алексеев, после ожесточенных споров с Гудковым, существенно поменял конструкцию моторного отсека самолета, в результате чего на самолет вместо одной пушки ШВАК стало возможным устанавливать две — причем не только ШВАК, но и НС-37. И в Горьком теперь истребители с этими пушками и строились, благо для них патронов наркомат товарища Ванникова делал достаточно.

А в Омске истребители по-прежнему делались с двадцатимиллиметровыми пушками — и на фронте это периодически доводило снабженцев до белого каления — особенно когда в часть поступали машины с разных заводов. Впрочем, где-то к середине февраля с этим удалось разобраться: вышел приказ, запрещающий не то что в один полк разные самолеты отправлять, но даже на одном аэродроме разнотипные машины базировать. Хороший приказ, правда на него «внизу»… проигнорировали, однако снабженцы научились различать самолеты не только по названию. Да и с боеприпасами стало получше.

А вот товарищ Вишняков до конца сорок второго года трудился практически круглосуточно: нарком рассказал ему о новой идее Петлякова и у Славы времени для сна просто не осталось. А идея была проста: на Пе-8 (немного доработанный и способный подниматься аж на тринадцать километров) Владимир Михайлович предложил поставить гораздо более мощную «пищалку» с тем, чтобы фашисту радиосвязь глушить сразу километров на двадцать в окружности. Идея, конечно, гениальная в своей простоте, но вот изготовить «пищалку» требуемой мощности было, мягко говоря, очень непросто. Даже при том, что советская промышленность нужные для такого передатчика лампы очень даже выпускала.

Лампы-то выпускались, но чтобы они нормально работали, им требовалось водяное охлаждение анода — и через лампу воды следовало прокачивать больше ста литров в минуту! И еще воздуха требовалось качать двести литров, но на самолете воздух — все же не самая большая проблема. А вот вода, причем вода холодная…

Когда к Петлякову приехал «начальник отдела авиационной радиоаппаратуры», поглядеть собрались почти все инженеров КБ. Не на начальника, а на привезенный им прибор. Потому что венчала этот прибор радиолампа, причем не самая простая. Мало того, что сделана она была из меди, так к ней были привинчены две ручки для переноски — потому что высотой лампа была больше полуметра и весила она полтора пуда. Народ на лампу поглядел, порадовался — а затем сразу два отдела принялись придумывать, куда на самолет впихнуть холодильник, способный охлаждать ежеминутно до хотя бы комнатной температуры по пять ведер почти что кипящей воды. А еще один отдел приступил к решению другой задачи: где к самолету привинтить очень непростую антенну, которая будет радиолучи испускать в нужную сторону. И, главное, не испускать их в стороны ненужные: товарищ Вишняков предупредил, что если человек просто под работающей «пищалкой» постоит пару часов, то скорее всего на следующий день он останется без волос. Что, впрочем, его не сильно расстроит, потому что жить этому облысевшему «от радио» товарищу останется в лучшем случае неделю…

— Вячеслав… извините, отчества не знаю… — начал было Владимир Михайлович.

— Просто Слава, не дорос я еще до отчества.

— Ну хорошо. Слава, а вы насчет излучения от лампы всерьез или чтобы никто в ней ковыряться не полез?

— Совершенно всерьез. Даже более чем всерьез. На самом деле человек, час простоявший в луче этого передатчика, даже облысеть не успеет: его тело будет поглощать от трехсот до шестисот ватт мощности и человек просто изнутри сварится. А чтобы просто ослепнуть, ему и пяти минут хватит, я всего лишь людей пугать не стал понапрасну.

— Ничего себе «понапрасну»!

— Именно понапрасну: у передатчика длина волны от десяти метров и выше, так что экран даже из сетки для забора ее перекроет полностью. Но вот технику безопасности соблюдать надо, вот я и попугал народ немножко. Я им еще сказал, что для потери потенции хватит десяти минут, если без экрана работать — вроде прониклись.

— Не с того вы, похоже, начали, — улыбнулся Владимир Михайлович. — Одной потенции было бы вполне достаточно.

— Да я не сразу и сообразил… у нас-то народ все это знает, ТБ соблюдает.

— Ладно, что сделано, то сделано. Технический вопрос: если мы поставим баки с водой по бокам фюзеляжа, на работе антенны это не скажется?

Однако работа с Вишняковым над Пе-8 занимала лишь малую часть времени Петлякова, как и доработки крыла «пешки». Самая большая часть общей работы отводилась на «глубокую модернизацию» Пе-3: конечно, немцы на высоте в тринадцать километров «радиомашину» не достанут — но это пока. Так что нужно было и истребитель «довести» до соответствующей высотности. С бомбардировщиком это сделать получилось довольно просто: используя старый опыт на самолет поставили централизованную установку наддува, которая подавала воздух уже в компрессоры моторов. Вариант на первый взгляд не самый умный, но именно он оказался самым дешевым в исполнении. Но на истребитель-то централизованный компрессор просто некуда воткнуть — и тут уже пришлось потрудиться головой всерьез. И не только петляковцам, в КБ Климова народ тоже ломал головы (и даже экспериментальные моторы) — но пока поднять истребитель выше одиннадцати с половиной километров не удавалось…

Василий Сергеевич Молоков на доклад к товарищу Сталину был вызван внезапно — тем более внезапно, что он вроде доклад для него должен был подготовить только через неделю. Но раз вызывают — надо идти, а доклад… черновой вариант был уже готов, так что, если его не зачитывать, а своими словами пересказывать, то получится вполне… цензурно. Впрочем, своих слов для цензурного рассказа о проделанной работе ему все же не хватило:

— Да, товарищ Сталин, мы провели летные испытания машины, изготовленной по проекту товарища Лавочкина в Тбилиси. Общее заключение всех летчиков, принимавших участие в испытаниях, вкратце пересказать можно буквально двумя словами: это не самолет, а летающая душегубка.

— А если более подробно?

— Я все же доклад еще не до конца подготовил, но попробую… своими словами. Если машину оценивать в целом, то на первый взгляд она выглядит лучше, чем Гу-82: скорость почти на пятнадцать километров выше, маневренность хоть немного, но получше. Других преимуществ нет.

— Зато, как я понимаю, есть недостатки?

— Вот о них я и собирался сказать, просто слова пытался подобрать… не матерные. Я не знаю, кто проектировал систему охлаждения двигателя, но делал этот человек работу явно через жо… через задницу. Примерно через десять-пятнадцать минут полета температура в кабине поднимается до шестидесяти градусов Цельсия… у машины даже прозвище на аэродроме было «летающий крематорий», и чтобы не изжариться, пилот вынужден открывать кабину. А это сразу все преимущества пускает коту под хвост: скорость падает на пятьдесят километров, на виражах машина становится неустойчивой — зато грохот мотора полностью забивает любые другие звуки. Мы пробовали: при открытой кабине радио становится бесполезным. И летчик ничего не слышит, и на земле только шум мотора в динамике слышно. Таким образом, заявленные товарищем Лавочкином характеристики машины можно поддерживать минут десять после вылета.

— Это… очень интересно. Вы закончили?

— Да только начал… извините, товарищ Сталин!

— Даже не извиняйтесь, мы не на светском рауте, а на работе. Продолжайте.

— Мы, конечно, натурных испытаний не проводили, но у нас в ЛИИ все же народ опытный. И по общему мнению как инженеров, так и летчиков покинуть машину, если ее сбили, возможно лишь если самолет перевернуть кабиной вниз. Но и в этом случае вероятность того, что при выпрыгивании пилот столкнется с задним оперением, весьма велика. Товарищ Федрови машину назвал «крылатой диверсией».

— А другие испытатели?

— Товарищ Сталин, на аэродроме разные слова применяют, но то на аэродроме, а в помещениях эти слова обычно не употребляются. Я могу лишь свои впечатления здесь изложить…

— То есть вы все же сами на машине Лавочкина летали?

— Откровенно говоря, не поверил товарищу Стефановскому, вот и рискнул… лично проверить, но машину в воздух не поднимал, я же не испытатель. Мне хватило и того, что я пятнадцать минут в кабине на земле провел при работающем моторе: просто сидел в ней, ногой на тормоз давил — а когда взялся за ручку, сразу понял, что товарищ Стефановский — очень сдержанный и исключительно вежливый человек. Я просто руку обжег, не до волдырей, конечно, но весьма чувствительно. Мое личное мнение — машина для ВВС не пригодна. Но я-то больше по большим машинам, транспортным, на худой конец по бомбардировщикам…

— Вы сейчас — начальник ЛИИ, так что отговорки по поводу размеров машин значения не имеют. А вот раскаляющаяся ручка управления — имеет. И еще: мы рассмотрели вашу просьбу о направлении на фронт. Прямо сейчас вы такое направление не получите, просто некого пока на ЛИИ ставить. Но весной — думаю, что вы действительно в транспортной авиации можете принести стране большую пользу.

Бабочки — вообще самые страшные творения природы. Вроде они такие маленькие, в чем-то даже беззащитные — а махнет одна такая своим крошечным крылышком, и товарищ Лавочкин назначается всего лишь заместителем начальника ОТК на Тбилисском авиазаводе. Собачья, откровенно говоря, должность, даже «расстрельная»: если завод выпускает за ворота брак… То есть если это завод авиационный, а бракованный самолет упал — то такое название уже не выглядит метафорой. Но это если брак пропустить — а можно и не пропускать. Ну да, инженера ОТК на заводе разве что собаки любят, да и то, если их прикармливать — однако важность его работы все же понимают… в большинстве своем. Однако проверять качество машин, разработанных человеком, которого ты когда-то просто предал и постарался в глазах начальства превратить в ничтожество, очень обидно. Потому что внезапно это начальство решило, что ничтожество — это ты сам.

Гудкову-то легко было проблемы с охлаждением мотора решать: на него и ЛИИ, и НИИ ВВС, и ЦИАМ работали — но самолет называется именно Гу. А мог бы и Ла — но Шахурин в прошлом году такую чистку в наркомате устроил, что в наркомате и обратиться за помощью стало не к кому. И самое паршивое, что это уже навсегда: постановлением НКАП он, Лавочкин Семен Алексеевич был лишен звания главного конструктора второй степени — а, следовательно, навсегда лишился права лично конструировать самолеты. Если бы товарищ Лавочкин узнал, кто повинен в его бедах, то на территории страны крапивницы скорее всего вообще исчезли. Но он этого не узнал — и бабочки продолжали весело махать крылышками. И тайфун в Техасе лишь усиливался…

Глава 5

На аэродром в Монино первые три «серийные» М-2 пришли в середине декабря. Неделю летчики с завода обучали уже летчиков АДД, на «европейское» Рождество самолеты из Монино слетали поздравить фашиста, а на следующее утро Александр Евгеньевич примчался в Кремль.

То есть не совсем на утро — утро он провел в Филях, где долго и подробно обсуждал с Владимиром Михайловичем эту интересную машину и ее «проблемы», а как раз к приезду Сталина в Кремль генерал-лейтенант Голованов там же и оказался:

— Товарищ Сталин, я займу у вас буквально пару минут…

— Ну, если пару, то занимайте.

— Я думаю… я абсолютно уверен, что нужно немедленно снимать с производства Ер-2!

— И это мне говорит генерал, два года эти машины хваливший с утра до глубокой ночи и с ночи до утра?

— Завод нужно немедленно перевести на производство М-2. Вчера я на ней слетал к немцам…

— Вам же запрещено…

— Это было даже безопаснее, чем ехать по Москве на велосипеде: немцам действительно просто нечем машину достать на высоте! На высоте в тринадцать километров, между прочим — а вот с этой высоты… не буду обманывать, мы опускались до восьми километров, но под прикрытием новых истребителей Петлякова… так вот, с восьми километров кидать в фашиста почти четырехтонные бомбы — это прекрасно! Прекрасно видно, куда они кидаются — потому что летели днем, прекрасно видно, что получается… в Орше больше нет железнодорожной станции, на ее месте котлованы метров, думаю, по пятнадцать глубиной. А сейчас уже, и я практически уверен в этом, не стало станции и в Могилеве. На эти цели мы планировали направить до двух полков тех же «ерок», и бомбардировку проводить ночью, то есть практически вслепую… А ведь товарищ Мясищев передал в АДД только три машины! Я с ним утром переговорил… если ему передать завод, то он будет выдавать по пять машин в месяц, если не больше. Но по пять, начиная с февраля, обещает точно.

— А вы ценой машины интересовались?

— Владимир Михайлович говорил, что машина без моторов получается лишь немного дороже «ерки», но, судя по результатам работы, она только на бензине окупится за пару десятков вылетов. Я уже не говорю, что и бомб она поднимает больше, и летает дальше… немного дальше, но заметно быстрее. Но главное — сейчас машина просто неуязвима!

— Александр Евгеньевич, я понимаю ваш восторг. Но… давайте соблюдать процедуры. Вы мне напишите официальное предложение с обоснованием, мы его рассмотрим…

— Когда? — упавшим голосом поинтересовался командующий АДД.

— Если сегодня часам к шести предложения ваши я получу, то, думаю, завтра с утра постановление о передаче завода товарищу Мясищеву будет утверждено. Но вы уверены, что уже в феврале товарищ Мясищев производство в Иркутске запустит?

— Он самолет сейчас собирает в Омске, в каком-то сарае практически на задворках авиазавода, но вся оснастка для серийного производства уже готова. Он сказал, что потребуется неделя, чтобы ее перевезти в Иркутск, неделя на первоначальное обучение рабочих…

— Тогда, считайте, договорились. Жду ваших предложений… к шести вечера.

Вот в чем товарищу Сталину отказать нельзя, так это в тщательности проработки любых решений. И в рассмотрении любых идей буквально со всех сторон. Так что к шести вечера Владимир Михайлович прибыл в Кремль чтобы ответить на множество вопросов.

— Да, товарищ Сталин, я завод в Иркутске в принципе знаю, и могу с уверенностью сказать, что за месяц-полтора производство М-2 там наладить получится. С некоторыми незначительными трудностями, поэтому выпуск машин поначалу будет меньшим, чем текущее производство Ер-2.

— А незначительные трудности — это какие?

— Именно незначительные. Все же М-2 — машина более габаритная, размах крыла на четыре метра больше. Так что из сборочного цеха машину придется выкатывать без одной консоли, что тоже не очень удобно, или вообще без крыльев — и ставить крыло на место нужно будет уже на аэродроме. Собственно, если бы не это, то можно было бы запустить машину в производство за три недели. А сейчас, поскольку зима на улице, нужно будет выстроить еще и ангар на аэродроме. Точнее даже, перетащить этот ангар из Омска, он довольно просто разбирается, и собрать его заново в Иркутске. Но времени на это уйдет… как раз около месяца.

— А потом так и будете таскать на аэродром самолеты без крыльев?

— Когда в Иркутске станет достаточно тепло, мы просто поменяем ворота сборочного цеха. Сейчас там ворота простые, распашные — и самолет немного боком выкатить не получается: створки ворот мешают. А мы поставим ворота раздвижные, такие же, как в Омске уже сделали…

— Ну что же… вы готовы лично отвечать за соблюдение сроков переналадки производства тридцать девятого завода?

— Да я просто об этом мечтаю! Извините, товарищ Сталин… но это действительно так.

— Тогда идите и воплощайте мечту в жизнь. Товарищу Ермолаеву мы дадим другое задание. Без дела ему сидеть все же не стоит, а заниматься доработкой снимаемой с производства машины… Спасибо, товарищ Мясищев, можете идти. Воплощайте мечту, и жду вашего отчета по результатам воплощения.

Вечером того же дня в кабинете Сталина сидели двое, и разговор их шел как раз об авиации. Точнее, касался авиации — и велся этот разговор на грузинском.

— Лаврентий, я попрошу тебя поглубже разобраться, по какой такой причине мы о прекрасном бомбардировщике узнали только через два с половиной года.

— Не надо разбираться.

— Я тебя еще раз прошу…

— Я говорю, что разбираться уже не надо, мы уже во всём разобрались. Машина Мясищева встала поперек горла сразу двоим: Туполеву, у которого его собственный проект по всем параметрам был хуже, и, сколь ни странно, Яковлеву.

— А этому-то чем? Это же не истребитель!

— Товарищ Яковлев очень хотел забрать себе филевский завод, а товарищ Мясищев как раз там свои машины и готовился выпускать. Но случилась война, машины Яковлева в Новосибирске строить стали…

— Полтора года уже война, и он же получил себе завод…

— А ты думаешь, что он должен был прибежать и рассказать, как он раньше нагадил? Да и мало ему: он и Омский завод под себя забрать хотел, поэтому под Петлякова мину подводить начал: как же, Петляков так нужные ему моторы для своих пикировщиков забирает! А было бы больше доступных моторов — и Омский завод подгреб бы.

— Не любишь ты его…

— А чего его любить? Он же не девушка младая. А вполне себе взрослая сволочь: уже Гудкову козни строить стал и Поликарпову.

— Но у них же моторы вообще воздушного охлаждения!

— У Гудкова машина получилась лучше, чем у Яковлева, да еще и дешевле. Сам же сейчас хочешь Новосибирск Гудкову передать…

— Тогда непонятно, почему он так Лавочкина поддерживал.

— Потому что Лавочкин — не авиаконструктор, он ловкий карьерист. Машину с воздушным мотором предложил, но на год позже Гудкова, когда Яки уже на двух заводах строиться стали… да и машина у Лавочкина получилась… ты слышал, что ее «летающим крематорием» прозвали?

— Слышал. Тогда мне одно непонятно: а где НКВД все это время было? Ведь налицо явное вредительство…

— А нет в НКВД специалистов по проектированию самолетов, и летчиков-испытателей нет. Если бы товарищ Шахурин не вытребовал бы у товарища Петлякова доклад о том, что за бардак творился в НКАПе до его прихода, мы бы и сейчас думали, что там все прекрасно. Но Алексей Иванович, доклад этот прочитав, понял, что сам со всем разобраться не сумеет и пришел с ним ко мне. И после этого мы, между прочим, год потратили, чтобы понять кто, кого и как!

— Хорошо, что хоть сейчас разобрались… ладно, раз уж ты в тему влез, разберись еще и с нашим итальянским бароном-шпионом. Мне помнится, что товарищ Ермолаев у него заместителем работал…

— Я ждал этого вопроса, — рассмеялся Лаврентий Павлович. — То есть не ждал, а думал, как тебя навести на него, но ты и сам спросил. Начнем с того, что товарищ Бартини — такой же шпион, какой и барон.

— Но он же на самом деле барон!

— Он приемный сын барона, ему титул не положен. А анонимка на нашего итальянца пришла от товарища Туполева: все же Ер-2 по тем временам на голову превосходил любую туполевскую машину. В ЦКБ-29 итальянцу кто-то об этом рассказал, причем с доказательствами — и он оказался дальше с Туполевым работать. Тем более, что вариант сто третьей машины он открыто называл «диверсией и саботажем задания партии». Перевелся к Томашевичу, но там уровень работ был ему… немного повыше колена, так что направили его на серьезные проекты. Сейчас занимается ракетными истребителями… наши специалисты — сам понимаешь, не авиаторы все же — говорят, что характеристики получаются просто феноменальные, а итальянец говорит, что такие машины еще лет десять никому не нужны будут. И я… я говорил с ним с месяц назад, так вот я думаю, что он прав: если истребитель подлетает к цели со скоростью в полторы тысячи километров… относительно цели с такой скоростью, то времени просто прицелиться у летчика в принципе не будет. Так что проекты его неплохие, просто время им еще не пришло. Правда, у него есть идеи и более, скажем, современные, но…

— Я как раз подумал, что если Ермолаев остается без задач, может его обратно к Бартини первым заместителем направить?

— В моё ОКБ?

— В своё. Ты же сам говоришь, что он не шпион.

— Ну вот! Я то мучился, думал, под каким соусом тебе это предложить — а ты всё испортил!

— Что испортил?

— Сам предложил. Я тогда проект постановления ГКО подготовлю… только не буду в нем указывать, что мы пошли на поводу у Туполева…

— Правильно не будешь. Он и сам все понимает, а другим про это знать не обязательно. Но чем-то мы все же итальянскому барону ущерб должны компенсировать, ты об этом подумай. Я тоже подумаю… когда постановление принесешь?

— Через час устроит? Я его у себя в кабинете пока оставил…

Принять постановления — это дело несложное, но для того же М-2 требовалось много остродефицитного алюминия. Американцы сколько-то продавали, но мало, а сбор металлолома на полях сражений много металла обеспечить все же не мог: немцев чаще сбивали над их же территорией и они сами всё собирали. Понятно, что страна делала все, что могла для увеличения производства алюминия — но наркому авиационной промышленности от осознания этого факта легче как-то не становилось. Но Алексей Иванович был очень неплохим наркомом: в технических деталях строительства самолетов он тоже разбирался крайне слабо — но знал, у кого можно подучить профессиональную справку по любому вопросу. Точнее даже, знал, что если задать правильный вопрос, то скорее всего очень быстро найдется тот, кто на вопрос ответить сумеет — и поэтому он собрал специальное совещание, посвященное исключительно вопросу обеспечения собственного наркомата столь нужным металлом.

— Итак, товарищи, — подвел он итог своей краткой вступительной речи, — мы имеем следующее: на тонну алюминия требуется сорок мегаватт-часов электричества. Новенький завод в Новокузнецке сейчас имеет шестьдесят мегаватт доступной электрической мощности, но технически уже сейчас мог бы ежесуточно выдавать не тридцать, а шестьдесят тонн металла. И возникает вопрос: может ли НКАП каким-то образом в обозримое время добавить сколько-то мегаватт новокузнецким товарищам?

— А в Новокузнецке что, только одна электростанция? — поинтересовался Владимир Яковлевич Климов.

— В Новокузнецке, кроме алюминиевого завода, еще много других предприятий, которым тоже, сколь ни странным это покажется, требуется электричество, — с явным сарказмом ответил нарком.

— То есть электростанций много и есть возможность все это электричество перенаправить на алюминиевый завод.

— Вы, Владимир Яковлевич, хотя бы поняли, что я сказал про другие предприятия?

— Это я как раз понял. И вот что могу предложить: другим предприятиям мы можем довольно быстро поставить небольшие электростанции, которые их потребности в электричестве покроют.

— А где мы эти электростанции возьмем? — уже с определенным интересом в голосе поинтересовался Алексей Иванович.

— У нас с фронта ежедневно поступают десятки выработавших ресурс моторов…

— На фронте бензина и так не хватает!

— А я про бензин как раз не говорю. В прошлом году еще в Ленинграде придумали, как автомобили перевести на водород: вместо того, чтобы выпускать его из аэростатов заграждения просто в воздух…

— А водород где брать? Для аэростатов его получают из кислоты и железной стружки.

— Это же Новокузнецк? Там уголь лишний найдется? Насколько я помню, светильный газ из угля делается в довольно простых установках…

— Так… кто у нас сможет изготовить генераторы? Нет, сначала другой вопрос: как быстро вы сможете провести доработки моторов для перевода их на водород?

— Все доработки давно уже проведены, — вместо Климова ответил Александр Александрович Микулин, — товарищ Мясищев для своего ангара в Омске еще в начале прошлого года три мотора у меня забирал, как раз под газ доработанных.

— Владимир Михайлович, а вы где генераторы брали?

— А что это вы к генератору на «вы» обращаетесь? Он у меня там один и был, просто моторы на профилактику время от времени переставлялись. А взяли его… нашли где-то еще дореволюционный, списанный, в отделе главного электрика починили, осовременили даже — и теперь лишний мегаватт заводу работать помогает. Кстати, Александру Александровичу отдельное спасибо: его мотор, оказывается, на газу и без профилактики по три месяца выдерживает, только масло подливай вовремя.

— Спасибо. Как я понимаю, с наркоматом электрической промышленности разговаривать смысла нет по поводу генераторов, но если кто-то что-то может предложить…

— А чего тут предлагать? — снова выступил Владимир Яковлевич. — Надо собрать всех наших главных энергетиков, пусть подумают как мы свое производство организовать можем. Люди они в основном все же не глупые… А с сырьем вопрос решим.

— Хорошо, давайте соберем их… думаю, в следующий понедельник все в Москву прилететь успеют. А если кто-то к тому времени уже что-то придумать успеет, то будет вообще замечательно.

— Придется успеть, — хмыкнул Поликарпов, — деваться-то нам просто некуда. Единственное, что со своей стороны могу предложить — не упираться в мегаваттные генераторы: редукторы наши моторные заводы делать умеют, а в молодости я электростанцию видел, где от одной паровой машины крутились сразу три генератора. На «Дуксе» видел…

Обстановка на фронте особо лучше не становилась, хотя напор фашиста уже изрядно ослаб. И причин тому было несколько, а превосходство в воздухе было далеко не самой главной из них. Но и оно, превосходство это, тоже влияло довольно сильно — просто потому, что снабжение армии у немцев стало происходить гораздо труднее и со значительными потерями. Тут в первую очередь товарищ Ванников постарался: бомбы к самолетам подвозились без перебоев и большинство советских бомбардировщиков теперь отправлялись на задания минимум по два раза в сутки.

А эти бомбардировщики тщательно прикрывались истребителями. Хотя те же Гу-82 (получившими, после того как товарищ Гудков настоял на возвращении в КБ товарища Горбунова индекс ГГ-4) не очень сильно превосходили «мессеры», но все же были слегка получше, а то, что теперь они всегда были «в большинстве», делало воздушные бои делом весьма грустным — для немцев, конечно. А два завода (двадцать первый в Горьком и сто шестьдесят шестой в Омске) ежесуточно давали фронту более чем по полсотни машин. С «поликарпычами» было заметно хуже — их всего по пять самолетов в сутки делали — но не из-за того, что «больше не могли», а потому что опытных пилотов не хватало. А товарищ Новиков «новичков» на эти машины, получившие, наконец, обозначение По-7, сажать запретил.

И правильно сделал, что запретил: опытные пилоты, да еще на превосходных машинах такой страх на фашиста нагнали, что сам факт появления их в небе «сажал» все фашистскую авиацию. Что, как оказалось, было крайне полезно: начавшееся в конце апреля наступление советской армии на харьковском направлении противодействия с неба вообще не заметило. Ну да, выпустил товарищ Новиков по просьбе товарища Конева в небо Степного и Воронежского фронтов почти тысячу «поликарпычей» — в дополнение к почти четырем тысячам «гудков», и советским солдатам в небо смотреть особой необходимости не стало.

Так что до Харькова советские войска дошли довольно быстро — но все хорошее когда-то заканчивается. Закончилось и «безоблачное счастье» советских летчиков, поскольку у фашиста появился новый самолет. Совсем новый: реактивный истребитель Ме-262. Их было все же не много, но и малое их количество гадило советским летчикам прилично. И единственное, что давало советским истребителям хотя бы минимальный шанс на победу, была очень высокая маневренность «поликарпычей». Ну и то, что в небе они появлялись, как правило, минимум четверками. Так что пару машин удалось даже сбить, причем уже на своей территории…

В ЦАИМе Архип Михайлович Люлька уже почти год занимался разработкой турбореактивного мотора. То есть он этим еще до войны занимался, в Ленинграде — но вернуться к прерванной работе у него получилось лишь когда в летом сорок второго ЦИАМ всерьез взялся за эту работу. И у него даже получилось изготовить два работающих двигателя, правда не для самолетов, а для стендовых испытаний. Которые уже шли (с переменным успехом) — и тут ему приволокли новенький и практически неповрежденный двигатель германский: один «мессер» упал очень удачно, брюхом вверх и мотор на нем уцелел.

Почти уцелел, но и это было уже прекрасно. А еще был мотор разбитый, и за него взялись сразу много специалистов «иного профиля», так что в конце июня у Архипа Михайловича были не только готовые чертежи немецкого мотора, но и подробный перечень использованных фашистами материалов. А в середине июля немецкое «чудо техники» было поставлено на стенд и испытано…

Семнадцатого июля в кабинете товарища Сталина собралось совещание, на котором присутствовали товарищи Люлька, Кузнецов, Микулин, Швецов, Яковлев, Мясищев, Петляков и Сухой. Архип Михайлович первый раз в жизни так близко видел товарища Сталина и поэтому сильно волновался. Но когда Иосиф Виссарионович первым обратился именно к нему, все волнение куда-то пропало:

— Товарищ Люлька, вы уже успели познакомиться, причем очень близко, с германским мотором. Как скоро вы сможете его поставить на производство?

— Я, товарищ Сталин, не считаю это целесообразным. Германский мотор показал на стенде тягу около девятисот килограммов, а разработанный нами в ЦИАМе двигатель при заметно меньшем весе дает почти тысячу триста. По данным, полученным от сбитых немцев, ресурс немецкого мотора составляет двадцать пять часов, но и наш двигатель обеспечивает такой же. Кроме того, мы разрабатывали мотор с учетом наших технологических возможностей…

— Товарищ Люлька, вы, вероятно, не совсем поняли мой вопрос. Меня интересует как скоро мы сможем наладить выпуск такого же двигателя у себя.

— Я думаю… что вопрос в этом случае следует переадресовать товарищу Микулину или товарищу Кузнецову. У них есть большие заводы, а в ЦИАМе лишь крошечное экспериментальное производство, и с массовым производством мы просто не сталкивались. А к передаче всей технической документации на двигатель мы уже готовы.

— Я ознакомился с предоставленными чертежами, — влез в разговор Александр Александрович, и мне кажется, что опытные образцы мотора мы сможем повторить месяца за три-четыре… при условии получения всех необходимых материалов, конечно.

— Хорошо, займитесь этим, а насчет материалов… раз ЦИАМ позаботился об анализе материалов германских, я думаю, что ему же мы и поручим подбор поставщиков для вас. Теперь вопрос к товарищам авиаконструкторам: как быстро вы сможете воспроизвести германский самолет?

— Боюсь, что никогда, — ответил Мясищев, — собранные на месте падений этих машин детали и узлы в подавляющем большинстве аналогов в советской промышленности не имеют. Кое-что мы, конечно, воспроизвести сможем, но большую часть…

— Я поддерживаю мнение товарища Мясищева, — встрял Яковлев, — самолет — изделие гораздо более сложное, чем мотор для него, и стараться копировать чужое изделие неправильно. Просто потому, что когда мы его скопируем, враг продвинется гораздо дальше, так что в таком случае мы будем обречены на отставание. Я считаю, что нашим КБ необходимо — с учетом возможностей нового двигателя — заняться разработкой собственных самолетов.

— В ваших словах есть определенные резоны. Тогда кто займется этой работой?

— Мне кажется, — высказал свое мнение Мясищев, — что было бы крайне разумно привлечь к такой работе товарища Бартини. Так же имеет смысл пригласить и товарища Березняка, ведь оба уже с реактивными машинами работали. Еще будет уместным пригласить товарища Гуревича, он в скоростных машинах разбирается более чем неплохо.

— Вы вроде тоже со скоростными машинами хорошо знакомы.

— Да, но я знаком с тяжелыми машинами, а параметры этого двигателя годны лишь для истребителя. А когда, скажем, Архип Михайлович даст нам более мощный мотор, то я, несомненно, подключусь к разработке реактивных самолетов. А сейчас… не имея опыта в создании истребителей мое КБ способно лишь выкинуть какие-то деньги на ветер.

— То есть вы все же считаете, что товарищу Люльке нужно продолжить разработку своего мотора? И что повторять германский мотор нам не стоит?

— Товарищу Люльке несомненно работу продолжить необходимо. А относительно германского мотора… если Александр Александрович за полгода сможет наладить выпуск работоспособных копий немецкого двигателя, то мы по крайней мере от фашиста отставать не будем. А учитывая, что конструктора наши умеют самолеты делать заметно превосходящие германские машины, то это позволит нам не только не отстать, но и в чем-то даже обогнать врага.

— Я полагаю, что и мое КБ сможет разработать достойный ответ фашистам, — не удержался Яковлев.

— Я рад, что мы так быстро смогли выработать общие, и, надеюсь, правильные решения, — заметил Сталин. Думаю, что задания на разработку машин ГКО подготовить в течение одного-двух дней, а по поводу мотора… Александр Александрович, вас я попрошу остаться для обсуждения некоторых деталей, а остальных товарищей мы задерживать не будем…

Глава 6

Бабочки — существа красивые и безобидные: порхают себе, украшая серую действительность яркими крылышками, питаются нектаром. И служат кормим для полезных птичек. Но пока бабочка бабочкой не стала, она жрет все, до чего дотянуться может…

Алексей Иванович Шахурин «вспомнил молодость» и отправился «с кратким дружеским визитом» в Ярославль. Этот город он знал хорошо, был прекрасно знаком с многочисленными заводами: во время руководства Ярославской областью ему пришлось эти заводы серьезно почистить от разной сволочи. Особенно качественно пришлось чистить электромашиностроительный завод: там откровенных врагов народа больше тридцати скопилось — но тем проще было их, собравшихся в кучу, взять и расстрелять. Тогда это сильно помогло: всего за полтора месяца после зачистки завод нарастил выпуск нужной стране продукции в полтора раза, а к сороковому году на заводе могли уже изготавливать любые электрические машины, выпуск которых превысил изначальные планы уже более чем вчетверо. Однако, по мнению Алексея Ивановича, все резервы еще исчерпаны не были.

Хотя, если беглым взглядом на завод посмотреть, там не то что резервов, но и просто мощностей не осталось: основные производства были эвакуированы, цеха стояли пустыми. Совсем пустыми, в некоторых даже проводку со стен сняли.

Старый знакомый Шахурина — заводской парторг — внимательно выслушал наркома, тяжело вздохнул и ответил:

— Ну, завод ты, Алексей Иванович, вроде посмотрел. А теперь такие вопросы задаешь — и какой ответ получить хочешь? Я чего спрашиваю: ответ тебе в матерной форме сгодится или все же попробовать простыми словами?

— Матерные слова я не хуже тебя знаю, да и опыта у меня в их применении побольше. Но мне не они нужны, а список того, что заводу нужно чтобы месяца через три продукцию выдать.

— А ты знаешь, где все потребное взять?

— Я все же нарком, попробую найти.

— Тогда пошли к Ковалеву.

— Это кто?

— Да шпион наш американский, ты его помнить должен. Он сейчас технологом…только, думаю, товарищ Ванников нам твои изделия изготовить не позволит, у нас такие планы… не выполняются, а тут еще…

— Если ты считаешь, что Борис Львович дурак… я же говорю «без снижения планового выпуска изделий». А с Ванниковым я договорюсь, если что.

— Тогда пошли.

— Лучше сюда Ковалева вызови, — инженера Ковалева Алексей Иванович помнил, хотя лично знаком не был: первого директора этого завода расстреляли в том числе и за то, что он на многих специалистов завода, не согласных с его методами управления, обвинял в шпионаже. А Ковалева угораздило родиться и даже школу закончить в Нью-Йорке — понятно же, что шпион американский. А то, что этот Нью-Йорк неподалеку от Сталино лежал, этого товарищ Сипер (тот самый директор) не учел…

— Зазнался ты в наркомах-то… Никитич-то не ходит. Пошли, говорю! По этому заданию тебе только Ковалев и ответит!

Обратно в Москву нарком летел в тяжких раздумьях. Владимир Никитич очень быстро разобрал поставленную Алексеем Ивановичем задачу на небольшие куски, описал, какая часть где может выполняться, составил перечень необходимого оборудования и даже указал, где его заводы наркомата авиационной промышленности смогут быстро изготовить не в ущерб прочей работе. И в целом задачка теперь казалась вполне выполнимой. А еще его очень озаботил вопрос по поводу сильных магнитов: сам Алексей Иванович в этой науке вообще не разбирался, но Владимир Никитич сказал, что если будут эти магниты, то завод сможет делать генераторы не по триста-черыреста киловатт, а даже по мегаватту. Но с этим тоже разобраться можно, а вот еще одна мысль никак не хотела выходить из головы наркома: товарищ Ковалев встретил его, сидя в инвалидной коляске. Не самая сложная машина, но в СССР-то таких никто не делал! А ведь если постараться… сейчас с фронта инвалидов возвращается очень много, в том числе и много «не ходячих» — однако руки, причем умелые, у них есть. И если таким героям дать нормальные коляски, то сколько же людей можно будет вернуть на производство! И до посадки Алексей Иванович размышлял главным образом о том, на каких заводах выпуск таких колясок можно будет организовать без снижения выпуска основной продукции. Потому что ему было совершенно понятно: одна такая коляска — это один дополнительный специалист на заводе. А если колясок будет выпускаться тысячи…

Павел Осипович Сухой результатами своей работы очень гордился — в особенности после летнего наступления Советской армии на Ленинградском фронте. Там, конечно, творился тот еще бардак, так что авиация Ленинградского фронта базировалась в тылах Волховского: товарищ Ворошилов не очень доверял воинскому мастерству товарища Жукова. И, похоже, правильно не доверял: у Жукова потери оказались втрое выше. А вот потери фашистов оказались заметно выше как раз на Ленинградском фронте — и Павел Осипович гордился тем, что почти четверть вражеских потерь обеспечили штурмовики Су-6. Конечно, не один двести восемьдесят девятый завод, выпускающий уже по дюжине машин в стуки, постарался: товарищ Ванников тоже руку к победе приложил: боеприпасы самолетам поставлялись иногда даже в большем количестве, чем запрашивал товарищ Ворошилов. Но самолеты, понятно, в воздушной войне сыграли решающую роль, причем именно самолеты товарища Сухого: из примерно шестисот использованных в наступлении машин «сушек» было около двухсот пятидесяти. Сколько точно — посчитать было, конечно, невозможно: самолеты и прибывали на фронт, и, к сожалению, убывали. Но если в целом прикинуть…

Прикидывал не один Павел Осипович, другие товарищи тоже считать умели неплохо — и в сентябре авиаконструктор Сухой стал (вместе с конструкторами авиамоторов Швецовым и Климовым) Героем Социалистического труда. Потому что «сушки» неплохо поработали не на одном Ленинградском направлении: в летнем наступлении на Харьков и далее в сторону Днепра они сыграли огромную роль. Как кто-то их генералов сказал, «именно „сушки“ остановили танки фашистов», но не потому, что самолет эти танки мог сжечь. Мог, конечно — если кумулятивной бомбой сверху по танку попадет, но это случалось все же достаточно редко. Зато бензозаправщики фашистские штурмовики жгли буквально целыми колоннами, и фашисту танки просто заправлять нечем стало. А уж маршевые колонны немецкой пехоты стали вовсе лакомой добычей штурмовиков: почему-то немцы так и не приспособили свою полевую зенитную артиллерию под очень высокую скорость этих замечательных машин, а пулеметы самолету особого вреда не наносили.

Вместе с товарищем Сухим это же звание получили — по представлению наркома Шахурина — товарищ Микулин (и он — вовсе не за выдающиеся авиамоторы) и товарищ Ковалев с Ярославского завода: они на пару разработали и начали выпускать на базе списанных авиамоторов небольшие электростанции, работающие на газе. Причем если использовался примитивный газогенератор, то станция выдавала пятьсот киловатт мощности — на моторе М-105 Климова, а если рядом ставилась водородная установка, то уже мегаватт на АМ-35 самого Микулина. В принципе газовое оборудование, изготавливаемое в Москве, почти для любого авиамотора подходило, но пока для выпускаемых в Ярославле генераторов и этих моторов хватало…

А в Новокузнецке алюминиевый завод постепенно приближался к выпуску трех тысяч тонн алюминия в месяц, и не только потому, что каждый день один-два завода отключались от областной электросети после получения собственных электростанций. Расход электричества на тонну алюминия на Уральском заводе ученые и инженеры смогли сократить почти на четверть, до менее чем тридцати мегаватт — и сам Уральский завод мог за год производить свыше семидесяти тысяч тонн металла. А вот Волховский… Все оборудование оттуда было эвакуировано, в цехах делались корпуса гранат и автоматы — а с «крылатым металлом» было вообще никак. И это было тем более обидно, поскольку неподалеку почти на полную мощность снова заработал Тихвинский глиноземный завод, продукцию которого с большими трудностями переправляли на Урал…

А там заработал уже свой, местный завод: после того, как на строящемся Богословском алюминиевом заводе в течение месяца поставили стразу тридцать мегаваттных генераторов, директору завода стало крайне неудобно объяснять невыполнение планов по пуску оборудования нехваткой электричества. Настолько неудобно, что планы пришлось перевыполнять — и первого октября завод выдал первые шесть тонн глинозема. По этому поводу Петр Фадеевич Ломако — нарком цветной металлургии — докладывая об успехе товарищу Сталину, как бы вскользь заметил:

— Я думаю, было бы неплохо чтобы вы, товарищ Сталин, поздравили телеграммой приветственной работников строительства Богословского завода.

— Всего лишь неплохо? Я помню, что по плану выпуск глинозема был намечен весной следующего года, а тут на полгода раньше производство запустили. Вам не кажется, что поздравления можно и более… веские отправить?

— Не кажется. Потому что весь этот глинозем, который они лишние полгода выпускать будут, просто отправится на склады: у нас нет еще мощностей по его переработке. В Тихвине производство восстановили, а с тихвинским на Уральском заводе глиноземом и себя обеспечивают, и в Новокузнецк излишки отправляют.

— Ну-ну… а куда остатки деваете? Сами съедаем, вашбродь, еще и не хватает? Так, а кто с планами-то так промахнулся?

— С планами все было правильно расписано, просто не предусмотрели мы, что с этими авиамоторами электричества раньше намеченного будет достаточно. Мы здесь не предусмотрели, они — там недоучли. Но, кажется, в зиме все же баланс вернется: в Волхове люди тоже настроены досрочно завод алюминиевый перезапустить. На Морзаводе новые электролизеры изготовили, сейчас «Электросила» срочно преобразователи тока изготавливает… Вот если они, как нацелились, завод к Новому году перезапустят, то вот тогда я к вам с большим списком представлений на ордена приду.

— Я понял. Телеграмму мы, конечно, пошлем… и наградные вы все же приготовьте: люди, как я понимаю, работали в тяжелейших условиях и работу прекрасно выполнили. Нам нельзя эти трудовые подвиги не замечать, ведь они сильно приближают нашу победу. Но, учитывая ваши замечания, предлагаю подготовить наградные документы только на непосредственных исполнителей работ, а руководство мы успеем наградить, если оно того заслужит…

Иосиф Виссарионович особое внимание к делам алюминиевой промышленности проявлял в том числе и потому, что прекрасно понимал: новые, реактивные самолеты могут быть исключительно цельнометаллическими — уж больно горячая струя из реактивного мотора вылетает. Понимали это и конструкторы, вот только «правильных» идей по использованию этих моторов не было еще. И, хотя двигателей тоже еще не было, они придумывали перспективные машины «кто во что горазд».

А «горазды» они были сильно по-разному. В двух КБ — Микояна и Яковлева — было принято решение просто вместо мотора с пропеллером поставить реактивные, и НКАП утвердил постройку опытных машин весьма странного вида, где сопла установленных в носу двигателей «смотрели» назад и вниз посередине фюзеляжа. Павел Сухой взял за основу «мессеровскую» компоновку с двумя двигателями на крыльях, а Поликарпов…

Николай Николаевич стал разрабатывать маленький истребитель-перехватчик с одним двигателем, установленном в хвосте машины с компоновкой, близкой к компоновке ракетного «БИ-1» Березняка. И к этой разработке присоединился Роберт Людвигович Бартини — Алексей Иванович его направил в КБ Поликарпова «консультантом» после того, как в новой аэродинамической трубе ЦАГИ было выяснено, что самолет с прямым крылом «нормального профиля» на высокой скорости затягивается в пикирование, а Роберт Людвигович предложил способ устранения этого явления. То есть он очень теоретически предложил, однако товарищ Шахурин решил, что раз он теорию выдвинул, то пусть ее и в практику внедряет.

А вот два Владимира Михайловича — Мясищев и Петляков — от разработки реактивных машин «уклонились». У Петлякова забот хватало и по старым машинам: на Пе-2 активно внедрялось «новое крыло» — причем его ставили и на уже построенные самолеты, проходящие заводской ремонт. А перечень необходимых доработок для Пе-8 уже тянул на разработку нового самолета. Что же до Мясищева — он все силы прилагал к усовершенствованию М-2, причем не столько в плане улучшения характеристик самого самолета, сколько в части упрощения и удешевления его производства. Причем товарищ Мясищев требовал (и добивался) того, чтобы любые изменения технологии постройки самолета не ухудшали его летные качества — а в результате к конце сорок третьего года серийная машина полегчала почти на полтонны, и Сталин это «заметил».

А еще товарищ Сталин заметил работу Владимира Васильевича Уварова, разработавшего в ЦИАМе новый двигатель. По сравнению с существующими — слабенький и не очень надежный, но кое-что в этом моторе его внимание привлекло: при мощности всего в шестьсот с небольшим сил моторчик весил меньше четверти тонны и потреблял топлива (в пересчете на лошадиную силу) столько же, сколько авиадизель Чаромского весом изрядно за тонну. Причем, если верить товарищу Уварову, то с учетом дополнительной тяги, обеспечиваемой выхлопом этого турбинного двигателя, мощность его всего на треть уступала мотору АЧ-30. А использовать он мог не только керосин, как авиадизель, но и обычное дизельное топливо…

Понятно, что Владимир Васильевич мотор сделал экспериментальный, на самолеты его ставить нельзя — но ведь есть в стране конструкторы, которые — используя новые научные данные — и серийный мотор для самолета сконструировать смогут…

На этот проект Иосиф Виссарионович обратил внимание потому, что к нему с предложением «сильно помочь товарищу Уварову» пришел товарищ Петляков — который, после визита в ЦИАМ и долгого разговора с Владимиром Васильевичем, пришел к выводу, что с новым мотором Пе-8 (после существенной доработки) сможет нести свыше шести тонн бомбовой нагрузки на расстояние не менее пяти тысяч километров, причем со скоростью свыше пятисот километров в час. Ну да, экономия веса машины только на моторах достигала четырех тонн при существенном сокращении аэродинамического сопротивления. А так как работающие над атомным проектом ученые предполагали, что вес полученной бомбы всяко будет не менее четырех-пяти тонн, то вопрос о необходимости подобной машины сомнениям не подвергался.

В декабре сорок третьего года молодой конструктор Кузнецов, работающий под руководством товарища Климова на Уфимском авиамоторном заводе, изготовил «первую отечественную версию» немецкого реактивного мотора Jumo 004. И мотор сразу даже заработал, вот только проработал он всего пару часов — а затем развалился. Лопатки оторвались на турбине…

Однако все сочли, что подобный результат испытаний вполне неплох, а что касается случившейся аварии, то было бы странно, если бы ее не случилось — ведь у товарища Кузнецова не было ни малейшего опыта в разработке подобных двигателей, да и рабочие просто не знали, как правильно следует изготавливать отдельные его детали. В ЦИАМе были определенные наработки в этом направлении, поскольку Люлька уже сталкивался с проблемой обрыва лопаток, поэтому именно там был срочно организован отдел, исключительно этими вопросами и занимающийся. Правда то, что в отделе числилось всего три человека (включая секретаршу), быстрого решения проблемы совсем не гарантировало…

Двадцать седьмого декабря у наркома Шахурина состоялось небольшое совещание с авиаконструкторами. Не со всеми, в кабинете, кроме самого наркома, сидело всего пять человек, из которых конструкторов самолетов было лишь двое: Петляков и Бартини. А еще там были «двигателисты»: Люлька, Кузнецов и Уваров.

— Нет, — Архип Михайлович был категоричен, — сделать реактивный мотор гораздо более экономичным не выйдет. Нужно или увеличивать скорость выходного потока воздуха для обеспечения нужной тяги, или увеличивать массу этого воздуха. Но масса, которая мотору доступна, определяется лишь габаритом воздухозаборника, то есть она изначально невелика…

— Я полностью согласен с товарищем Люлькой, — добавил Уваров, — и считаю, что решением является лишь внешний по отношению к двигателю пропеллер. Его мы можем сделать сколь угодно большим: три, даже четыре метра в диаметре…

— Имеем право, но, к величайшему сожалению, не можем, — усмехнулся Петляков, — даже четырехметровый пропеллер не позволит использовать всю мощность мотора, а потери на нем… ведь лопасти будут двигаться со сверхзвуковой скоростью!

— Товарищи, давайте не будем заниматься пустыми спорами, — предложил Роберт Людвигович. — В ЦАГИ уже на практике подтвердили, что использование соосных пропеллеров встречного вращения на одном валу позволяет резко увеличить КПД винтомоторной группы при больших мощностях…

— Вот ведь интеллигенты собрались недобитые, — проворчал Архип Михайлович, — стесняются вслух сказать что думают. Насколько я понимаю, мы сейчас обсуждаем новую машину товарища Петлякова…

— Пути модификации Пе-8 всего лишь, — заметил Петляков.

— А я понял, что самолет проще заново перепроектировать чем старый портить. Большим специалистом по проектированию самолетов я себя назвать не могу, но и моих знаний достаточно, чтобы понять: если ставить моторы весом по две тонны, то крыло требует полной переделки, а если потом вместо них ставить двигатели по шестьсот килограммов весом, то эта работа будет совершенно напрасной.

— Я больше скажу, — заметил Бартини, — мы сейчас говорим о крейсерской скорости свыше семисот километров…

— Товарищи, а если в технические детали не углубляться? — не выдержал нарком.

— Если не углубляться в детали, то я думаю, что товарищу Петлякову следует дать время, и деньги, конечно, на проектирование совершенно новой машины. Причем мы будем иметь в виду машину с пропеллерами, поскольку — как очень верно отметил товарищ Люлька — чисто реактивный двигатель не обеспечит требуемую дальность полета. Я убежден, что Владимир Михайлович такую машину построит достаточно быстро, и мы ему в этом, безусловно, поможем — а доработками Пе-8 оставим заниматься товарища Незваля: он машину прекрасно знает, дважды уже ремоторизацию проводил. А если привлечь еще товарища Поликарпова…

— Мы не будем привлекать Николая Николаевича, — с грустью в голосе ответил нарком. — У товарища Поликарпова серьезные проблемы со здоровьем, он особо просил в новых проектах его не занимать.

— Тогда, — подвел итог дискуссии Архип Михайлович, — я предлагаю следующее распределение работ: товарищ Петляков занимается планером, Владимир Васильевич тем временем строит новый двигатель — и я у него на подхвате буду, если потребуется. А Роберт Людвигович пусть займется крылом: я слышал… то есть я точно знаю, что у Николая Николаевича модель, выстроенная по его советам, не сваливалась в пикирование на скоростях, даже приближающихся к тысяче километров.

— Ловко ты, Архип Михайлович, устроился, — рассмеялся Уваров, — всем задания роздал, а сам…

— А сам вся жопа в мыле мотор для Мясищева доводить буду. Он-то далеко лететь не собирается. Ему реактивный мотор нужен… на две тонны тяги, между прочим.

— Так столько на нынешней конструкции не вытянуть, — недоверчиво хмыкнул Кузнецов.

— Вытянуть, если температуру в камере сгорания повысить градусов на пятьсот. Кстати, вы где-то в конце февраля ко мне заскочите: по линии товарища Берии из… некоторых источников материалы пришли по новым сплавам для лопаток, думаю, что за месяц-два как раз ЦИАМ с ними разберется. Если информация подтвердится, то… вы с ЮМО своего полторы тонны вытяните.

— Так, товарищи инженеры! Обмениваться информацией для служебного пользования…

— Да, и по поводу информации. Алексей Иванович, мы действительно слишком много информации получаем вот так как сейчас, то есть, считай, случайно и с опозданием. Вы с Лаврентием Павловичем поговорите: может, учредим что-то вроде внутреннего секретного журнала, где такая техническая информация излагаться будет?

— Журнала?

— Ну пусть это будет бюллетень, ограниченного распространения. И надо бы в каждом КБ отдел создать, куда вся такая научно-техническая информация стекаться будет. И наша, и… не наша тоже.

— А вот это предложение я поддерживаю, — заметил Петляков. — И, скорее всего, кроме отраслевой информации было бы неплохо и межотраслевой бюллетень выпускать. Но это, конечно, вопрос скорее к Лаврентию Павловичу, а вот в наркомате отдел научно-технической информации необходим. Направить в него инженеров грамотных… с фронта вернувшихся и работоспособности ограниченной: и им хорошо будет, и всем КБ и заводам.

— Хорошо, это я записал. А вы, Владимир Михайлович, раз уж про инвалидов вспомнили… я вам пришлю чертеж, даже скорее эскиз коляски для инвалидов, вы там у себя в Казани посмотрите, может изыщите возможности их для ветеранов наших выпускать?

В этот же день, когда в Москве проходило совещание у Шахурина, части Первого Белорусского фронта вышли на Государственную границу СССР в районе Бреста. Очень удачно вышли — то есть немцы, прорыва не ожидавшие, даже позволили одному батальону сходу захватить неразрушенный железнодорожный мост и форсировать Буг. Ну а ликвидировать захваченный плацдарм фашисту не дала советская авиация: товарищ Новиков направил к Бресту только штурмовиков пять свежих полков («свежих» не в смысле «новичков», а в смысле «пересаженных на новенькие машины»), а четыре истребительных полка, укомплектованных «поликарпычами» прикрывали эти штурмовики сверху. Товарищ Сталин по итогам конференции в Тегеране задачи по темпам освобождения территорий поставил более чем конкретные, благо выполнять их было понятно с чем и кому. А на совещании ГКО уже товарищ Берия некоторые детали раскрыл Главному маршалу авиации:

— Товарищ Новиков, вы в свое работе должны учитывать, что по нашим данным фашист в этом году реактивных мессеров изготовил меньше трех десятков, но в следующем году их может стать уже сотни. Может, если мы им не докажем ошибочность их расчетов.

— Докажем, Лаврентий Павлович. А известно, где конкретно они их строят? Тут некоторые наши летчики рассуждают насчет того, что если получится их заводы в относительной целости забрать…

— Ну мечтать-то мы им запретить не можем? А вот об относительной целости — сейчас важно, чтобы заводы не работали на фашиста. А сможем ли мы эти заводы для собственных нужд использовать, мы будем смотреть потом. После победы.

За свою недолгую жизнь бабочка может сожрать очень много — ну, пока она еще бабочкой не стала, а в виде гусеницы ползает. Потому что если она не будет правильно питаться, она так крылья и не обретет. А если она питаться будет неправильно, то из гусеницы может вырасти такое страшилище! Может, но не вырастает — потому что инстинкт не дает бабочкам жрать всякое вредное. А вот у людей нужных инстинктов явно не хватает, и всяку бяку народ так и норовит заглотить. Но на счастье всего прогрессивного человечества бабочки со своими инстинктами могут иногда и людям помочь принять правильное решение. Без детальных пояснений, а просто… на инстинктах. Как, например, третьего января сорок четвертого года «на инстинктах» было ликвидировано за полной бесполезностью авиастроительное КБ товарища Туполева…

Глава 7

Владимир Михайлович Мясищев с Николаем Николаевичем Поликарповым был знаком уже давно, еще по работе в ЦКБ-29. И отношения у них сложились дружеские: хотя один считался чуть ли не «патриархом» советской авиации, десятилетняя разница в возрасте в общении двух умных инженеров не замечалась, а в отношении работы Поликарпов даже чаще прислушивался к советам «младшего товарища», чем их сам давал. Но это было в большей степени мелочами, внимания особого не заслуживающего, да и задачи перед ними обычно стояли принципиально разные. Но если появлялась возможность помочь товарищу в работе — то почему бы это и не сделать?

Аркадий Дмитриевич Швецов, как и другие ведущие конструкторы авиационных моторов, получил (лично от товарища Сталина!) задание заняться и моторами реактивными. Точнее, не задание, а — как и остальные конструктора — пожелание «проработать вопрос». То есть некоторые отличия все же были: Климову было поручено «организовать отдел по копирования мотора ЮМО», Микулину — «подключиться к разработке мотора товарища Уварова». А вот конкретного задания Швецову выдано не было — скорее всего потому, что как-то внезапно его моторы стали очень востребованными и конструктора самолетов постоянно требовали произвести различные этих моторов доработки. Иногда — мелкие, иногда — более чем серьезные: так, Туполев (пока его КБ не разделили) требовал «сдвоенный» вариант восемьдесят второго мотора. Но и сам Аркадий Дмитриевич уже понимал, что будущее принадлежит моторам реактивным, но не имея возможности сам этим немедленно заняться, поручил «проработку вопроса» одному молодому, но весьма толковому инженеру, который некоторый опыт уже приобрел: он вел тему по более высотным турбокомпрессорам для существующих поршневых двигателей.

Павел Соловьев к заданию отнесся ответственно — и в конце февраля приехал за консультацией в ЦИАМ к Люльке. А затем заехал к товарищу Мясищеву, который выдал Аркадию Дмитриевичу ТЗ на доработку (причем весьма существенную) мотора М-82. То есть заехал, чтобы для начальника кое-что уточнить по текущему проекту, но в разговоре речь зашла и о реактивных двигателях. И в ходе этого разговора Владимир Михайлович посетовал на то, что у «нынешних реактивных моторов есть крупный недостаток — они очень длинные».

— Что вы имеете в виду? Ведь если двигатель поставить под крылом, то длина его играет лишь незначительную роль, тут важнее вес и, насколько я понимаю, диаметр, влияющий на сопротивление воздуха…

— Вы правы, если речь идет о крыле. Но вот Николай Николаевич столкнулся с такой проблемой: он мотор в фюзеляж поместил — и получилось для его машины длинновато. Машина удлинилась, потяжелела, тяги двигателя теперь не хватает…

— Я очень мало знаю про его машину… а диаметр фюзеляжа какой? Если воздухозаборник диаметром около метра будет допустимым, то длину мотора, причем с уменьшением веса, можно практически вдвое сократить.

— Вы это серьезно?

— Совершенно. Даже если использовать горячую часть от двигателя ЮМО, то, думаю, метра в полтора будет уложиться вполне возможно, а с тем, что мне сообщил Архип Михайлович, и тягу получится увеличить не менее чем до полутора тысяч килограммов.

— Вы, молодой человек, говорите весьма интересные вещи. Не для меня, а вот Николаю Николаевичу… Знаете что, поедем к нему, прямо сейчас и поедем. Он у Шахурина авторитет имеет приличный, так что вы — если ему ваш рассказ понравится — получите официальное задание на разработку такого мотора.

— Но я ведь только простой инженер, старший по исследовательской теме…

— Когда я был столь же юн, как и вы, — Владимир Михайлович, которому едва стукнуло сорок два, при этих словах сам едва не рассмеялся, — то каждую новую задачу воспринимал как подарок. Едем!

Сам Владимир Михайлович занимался — среди множества прочих — и еще одной интересной работой. Летом сорок третьего на совещании по авиационной тематике Иосиф Виссарионович высказал мнение, что война когда-нибудь, да закончится, причем нашей безусловной победой, а вот готовности к мирной жизни пока не наблюдается. А после победы эта мирная жизнь должна, просто обязана стать более счастливой, чем до войны — в том числе и в плане гражданской авиации. Ведь страна у нас большая, расстояния огромные — а тот же Ли-2 еще до войны устареть успел. Пассажиров берет мало, летает медленно…

В результате за работу по проектированию новых пассажирских самолетов взялись три КБ: Ильюшина, Яковлева и Мясищева. Пока что работы велись «в свободное от настоящей работы время» — но некоторые интересные наброски проектов уже появились. Проект Яковлева среди авиаконструкторов всерьез вообще не рассматривался: это был «слегка облагороженный» вариант машины Як-6 с мотором М-48 (семицилиндровой версией мотора М-11) — но пассажирский самолет на шесть-восемь пассажиров пожеланиям товарища Сталина абсолютно не соответствовал

Сергей Владимирович к заданию отнесся куда как более ответственно: он уже успел утвердить в ГВФ проект машины на тридцать пассажиров, способной летать более чем на тысячу километров со скоростью даже выше трехсот километров в час. Но у Владимира Михайловича были серьезные сомнения в том, что заложенный в проект дизельный мотор успеют «довести» до уровня надежности, требуемого ГВФ — а потому в свой проект он заложил М-82. Причем не серийный, то есть не нынешний серийный: Аркадий Дмитриевич получил от него довольно длинный список «необходимых доработок», который, если его свести в одно предложение, звучал так: ресурс мотора до ремонта не менее пятисот часов (а лучше тысячу), пару сотен лошадок при этом допустимо и «потерять».

За основу пассажирской машины Владимир Михайлович решил взять свой М-2. Но только за самую-самую основу: фюзеляж в любом случае нужно было переделывать полностью потому что пассажиров в бомбовый отсек запихать сложновато, они сопротивляться будут и орать. Да и ради простоты управления взлетом и посадкой нужно переходить на вариант с носовым колесом шасси. Зато крыло от бомбардировщика можно взять с минимальными изменениями. То есть не от существующего бомбардировщика, а от разрабатываемого сейчас варианта машины с укороченным взлетом и посадкой: глубокая механизация крыла уж очень хорошо показала себя на «пешках» и не использовать передовой опыт было бы крайне недальновидно. Опять же, на машину предстояло другие моторы поставить, пропеллеры. Зато автопилот и основные стойки шасси можно было взять готовые!

Николай Николаевич разговором с Павлом Александровичем остался весьма доволен: получалось, что с новым двигателем его проект перехватчика может даже превзойти плановые характеристики. Но сам он свое состояние оценивал довольно однозначно, поэтому к обсуждению вариантов машины он привлек своего заместителя, который в КБ Поликарпова отвечал за разработку изделия, официально в документах именуемого «самолетом-снарядом». Самому ему — как конструктору исключительно опытному — уже было ясно, что проект скорее всего требуемого результата не даст, так что использовать весьма грамотного инженера для проведения «никому не нужной работы» он счел идеей не самой лучшей — а вот если тот сможет «довести» до рабочего состояния перехватчик, то у КБ даже «потом» останутся серьезные шансы остаться на плаву, а у этого инженера — не сгинуть в безвестности. Николай Николаевич очень ответственно относился к работе и думал в том числе и о будущем, которое ему лично увидеть уже не удастся…

Конструктора готовились к мирной жизни, а война продолжалась. И на этой войне гибли люди, разрушались города и деревни — но сомнений в итогах этой войны уже ни у кого не возникало. Причем не только в СССР — за границей тоже умели глядеть на вещи трезво. И многим творящееся в СССР там не нравилось, особенно это не нравилось англичанам. А за океаном к победам советской армии отношение было двоякое: с одной стороны то, что Советский Союз приступил к «освобождению от фашизма» Европы, тамошних политиков изрядно настораживало — но с другой Сталин же пообещал через три месяца после завершения войны в Европе оказать помощь в войне с японцами — а там все же потери оказались для американцев неожиданно велики. Так что янки продолжали оказывать Советам помощь — правда в последнее время в основном в плане поставок техники и горючего. А вот поставки станков и сырья резко снизились.

На очередном совещании, состоявшемся в марте сорок четвертого года, Иосиф Виссарионович поинтересовался у Шахурина, насколько резкое снижение поставок алюминия из США влияет на выполнение планов по производству самолетов.

— Да, собственно, уже никак не влияет. С запуском Волховского завода мы полностью обеспечиваем алюминием все авиазаводы. Да и с производством бомб и снарядов для авиации ситуация удовлетворительная. Откровенно говоря, я больше переживал по поводу возможного недостатка магния и меди, но товарищ Ломако эту проблему решил.

— С помощью ваших маленьких электростанций, как мне докладывали?

— И это тоже, но у него люди и без того работали героически. В особенности велики его заслуги в производстве титана.

— Я что-то не слышал о том, что в авиации титан используется…

— Скоро будет использоваться. Британцы поделились с нами составом термостойкого сплава для лопаток реактивных моторов, а него титан входит…

— Британцы? Поделились⁈

— Да, — ухмыльнулся Алексей Иванович. — Правда, я подозреваю, что наши ученые… из ведомства товарища Берии забыли им сказать за это спасибо, да и вообще не сообщили англичанам о том, что они поделились…

— Ну что же, мы своим… ученым спасибо сказать на забудем, — рассмеялся Сталин. — А с новыми моторами как дела идут?

— Довольно неплохо. В Уфе товарищ Кузнецов провел испытания двух моторов, достиг ресурса в пятьдесят часов — и ресурсные испытания еще не закончены. В Перми другой конструктор по заказу товарища Поликарпова для одномоторного перехватчика свой мотор разработал, сейчас его готовят к испытанию на стенде. Сильно укороченная версия ЮМО, но с тягой уже в полторы с лишним тонны.

— Это же гораздо больше, чем у немца?

— Да, вот только для проектов Яковлева и Гуревича он не подходит: укорачивание за счет толщины выполнено. Так вот на этом моторе центробежный компрессор как раз целиком из титана сделан. Правда, технология изготовления турбины компрессора невероятно сложна, ее в ВИАМе предложили и, говорят, до ума доведут хорошо если к осени…

— А… а как Николай Николаевич?

— Неважно. Но он подготовил весьма толкового заместителя. Собственно, он сейчас перехватчик и дорабатывает. Товарищ Поликарпов как раз его рекомендует на свое место после… в общем, его рекомендует. Фамилия — Челомей, молодой очень, конечно, но вроде дело знает.

— А разве не он самолет-снаряд делать должен?

— И его тоже делает. Но…

— Что, не справляется?

— Я бы сказал, наоборот справляется крайне неплохо. Но я от него записку получил докладную, он в ней особо указывает, что характеристики машины армию скорее всего не удовлетворят. И предлагает определенные изменения проекта, но мы сейчас еще не подсчитали, во что эти изменения обойдутся. Там для товарища Кузнецова приличный объем работ предусматривается, а отвлекать его от доводки мотора ЮМО пока нецелесообразно.

— Молодежь… все бы ей быстрее бежать. Вы мне краткую докладную составьте по всем этим предложениями нашей молодежи, мне почему-то кажется, что они научились вперед смотреть весьма трезвым взглядом. Да, мы пока им всего для работ таких дать не можем — война, все ресурсы на победу направлены. Но и зажимать передовые разработки мы права не имеем. Когда сможете такую докладную составить? Это не очень срочно, но и затягивать все же не стоит.

Война все быстрее приближалась к концу — и авиация играла в этом не самую последнюю роль. А в авиации — в особенности истребительной — не самую последнюю роль играли самолеты товарища Яковлева. Существенно доработав свои ранние машины, он начал поставлять в ВВС «полуметаллическую» версию самолета, которую в Новосибирске выпускали по двадцать машин в сутки. Причем самолет шел в двух основных модификациях: собственно истребителя с пушкой НС-37 и легкого бомбардировщика, способного тащить аж по четыреста килограммов бомб.

К тому же «бомбардировщик» истребительных свойств не утратил, просто боекомплект у машины подсократился, а «истребитель» тоже мог пару сотен килограммов бомб при необходимости поднести к нужному месту — так что в результате у Яковлева получился очень неплохой «универсальный боевой самолет», позволяющий быстренько решить какую-то мелкую тактическую задачу. Поэтому выпуск Яков не сократился, а наоборот, даже вырос немного: Саратовский завод теперь тоже эти самолеты строил. А то, что теперь на каждом самолете стояла радиостанция, эффективность их применения очень сильно повысило.

А еще эту эффективность повысило то, что в отделе товарища Вишнякова — после запуска завода радиоламп — всерьез занялись и изготовлением «модернизированных» бортовых локаторов «Гнейс-2». То есть радиоинженеры соответствующих «авиационных» радиозаводов взяли серийный советский радиолокатор и, с использованием немного более совершенной элементной базы, начали их массово изготавливать. «Модернизация» привела к тому, что радар стал весить не полтонны, а всего лишь сто с небольшим килограммов, и их даже на отдельные истребители стало возможным ставить. Не на все, обычно на истребители ставилось по одному радару на эскадрилью — но когда самолеты в основном полными эскадрильями и летают, это было очень заметно.

Разработчик «модернизированной версии» — он же конструктор и «оригинала» — Виктор Васильевич Тихомиров получил очередной орден, а Яковлев — его «освободили» от должности заместителя наркома. Не «сняли», а именно что «освободили»: Александр Сергеевич у Сталина уже несколько раз просил «дать ему возможность разработкой самолетов полностью заниматься» — вот он и «занялся», и результат получился довольно неплохой.

Его самолет (истребитель) вместе с мотором укладывался по стоимости в двести десять тысяч рублей — что было лишь на какие-то копейки дороже ГГ-4 (на который ставился мотор в полтора раза более дешевый), к тому же — в отличие от полностью деревянного «конкурента» он не разваливался от отдачи довольно мощных пушек. А пушки все же использовались не столько для стрельбы по самолетам, сколько по наземным целям: если хорошо прицелиться, то Як и танк немецкий мог сжечь. Конечно, не последние «бронированные чудища» вроде «Тигра» или «Пантеры»… хотя и им периодически доставалось.

Да и вообще у немцев «доставалось» от советских самолетов всему, что передвигалось по земле. И всему, что на земле располагалось неподвижно. Ведь кроме истребителей советские заводы и штурмовиков выпускали огромное количество, и бомбардировщиков. Кроме Пе-2 (уже в четвертой модификации) и М-2 на фронте появились совершенно новые машины: так, товарищ Архангельский воплотил в металл свой проект еще сорокового года «СББ» (скоростного ближнего бомбардировщика), которые с осени сорок третьего стали выпускаться (правда, всего по две машины в сутки_ на авиазаводе в Улан-Удэ. С двумя микулинскими моторами в тысяче семьсот сил этот бомбардировщик нес на голову фашисту по полторы тонны бомб со скоростью свыше шестисот километров. Правда, недалеко нес — боевой радиус машины составлял всего пятьсот километров, но Европа-то довольно маленькая…

Наши успешно громили фашистов, а конструктора сидели по своим кабинетам и придумывали, как бы супостата уконтрапупить попроще и поэффективнее. В том числе и в Молотове сидели: Аркадий Дмитриевич думал, как удовлетворить запросы товарища Мясищева, а Павел Александрович размышлял над заказом Поликарпова. Причем Швецов этот заказ считал самым приоритетным: хотя фашист так и не смог наладить действительно массовый выпуск реактивных самолетов, даже небольшое их количество изрядно портило жизнь советским летчиками. Причем часто фатально портило…

Разговор Главного конструктора с ведущим конструктором проекта состоялся вскоре после того, как опытный образец перехватчика (с опытным же образцом двигателя) прошел первые летные испытания. Николая Николаевича на аэродром ЛИИ привезли в очень неважном состоянии — но не продемонстрировать конструктору первый полет его машины ни у кого совести не хватило. Вот только завершения испытаний Николай Николаевич не дождался…

— Ну что, Паша, мотор ты соорудил очень даже неплохой. А теперь надо думать о том, как его в серию запустить.

— Да чего тут думать-то…

— Должен тебе сказать, что изготовить опытный экземпляр и довести его до серии — это по трудоемкости работы весьма разные. На порядок более разные…

— Это-то я понимаю. Вот только не уверен, что серия эта хоть кому-то потребуется.

— Хочешь сказать, что раз Поликарпова больше нет с нами, то и самолет его…

— Нет, вовсе нет. Вот только я разговаривал с товарищем Челомеем, по его словам ВВС заказало всего два десятка машин. А два десятка двигателей мы и на опытном производстве изготовить сумеем.

— Я даже не буду рассказывать, сколько двигателей понадобится на замену выработавшим ресурс…

— Да я вообще не об этом! Двигатель сделан под конкретный самолет, он больше никому не годится: у него внешний диаметр у компрессора тысяча сто миллиметров. Сейчас, пока других двигателей такого типа нет, он годится — исключительно для перехватчика, но годится. А для массовых самолетов это явный перебор. Мы тут с ребятами посидели, покумекали — если турбины осевого компрессора поплотнее расположить, как например товарищ Люлька сделал, то двигатель на полторы-две тонны тяги мы уложим в два метра по длине и, думаю, сантиметров в шестьдесят по диаметру.

— Думаешь, это реально?

— Стопроцентной уверенности, конечно, нет, но… парни из ВИАМа предлагают… я их цитирую, предлагают дурью не маяться и лопатки осевых турбин компрессора делать титановые. При той же массе, что и стальные, они выдержат обороты почти вдвое большие — и по первым прикидкам выходит, что на шести ступенях можно получить уровень сжатия до примерно семи-восьми. А если… раз уж новый сплав дает нам возможность температуру в камере сгорания поднять до тысячи ста…

— Паша, я все же специалист по моторам традиционной конструкции и половину сказанного тобой воспринять верно не могу. Но и не слушать тебя права не имею, поскольку сам же тебя назначил главным по этой теме. У меня в связи с этим вопрос: вас тут в каждом КБ таких спецов по реактивным моторам пара человек найдется, но, думаю, большинство конструкторов, как и я например, ни хрена в ваших идеях не понимают. Как думаешь, если я предложу Алексею Ивановичу организовать что-то вроде постоянно действующего семинара при НКАПе по вопросам разработки реактивных двигателей, другие ваши… да, ваши конструктора согласятся в нем поучаствовать?

— Думаю что да.

— Ты в этом точно уверен? Климов и Микулин, насколько я знаю, друг другу если и помогают в работе, то исключительно потому, что товарищ Сталин их заставляет.

— Я не уверен… в том, что они из-под палки сотрудничают. И больше скажу: я думаю, что их сотрудники — будь у них подобный семинар, то они с радостью бы делились своими достижениями. Ко всеобщей пользе.

— Тоже верное замечание, но сейчас обмен информацией идет уже через наркоматовский ОНТИ. А вот в плане новых, реактивных двигателей — тут людей пока крайне немного работает, и опытом делиться через бюллетени не лучшее решение.

— Тогда семинар этот лучше учредить в ЦИАМе, и обязательно ВИАМ к нему подключить. А руководителем… если мое мнение кого-то интересует, я бы предложил товарища Уварова: он больше как теоретик в этой области действует, мне кажется, что практическая работа ему особо и не нравится. Потому что он — действительно неплохой ученый, а у инженеров интересы больше не в том, чтобы изобрести, а в том, чтобы — как вы верно заметили — довести изобретение до серии.

— Тогда… завтра мне на стол программу изготовления двадцати моторов на опытном производстве, а об остальном… позже поговорим. Я в понедельник всяко в Москве буду, обсудим предложение с наркомом… А когда ты сможешь описание проекта нового… ну, с уплотненным компрессором, мотора подготовить?

Бабочки — существа вообще загадочные. Махают себе крылышками — а вот что в результате получается, предсказать очень сложно. Иногда после их взмахов такое твориться…

То, что британцы практически свободно читали германские шифровки, было секретом для немцев. А то, что и немцы читали британские шифровки, знали даже немцы далеко не все. Но некоторые — знали, поэтому операция «Оверлорд» особо неожиданной для фашистов не стала. Неожиданной стала реакция немцев на нее — то есть для союзного командования неожиданной…

Гитлер разумно предположил, что война на два фронта — дело практически безнадежное, и озаботил своих генералов вопросом о предотвращении такой крайне неприятной ситуации. А генералы эти даже долго раздумывать не стали: все планы были давно и очень тщательно подготовлены. То, что на Восточном фронте с авиацией у нацистов было крайне неважно, вовсе не означало, что и на Западе дела обстояли столь же паршиво. Даже напротив, люфтваффе основное количество самолетов именно во Франции и сосредоточило. Во-первых, чтобы сбивать американские и британские бомбардировщики, а во-вторых, чтобы и самим время от времени британцам показывать козью морду в сарафане. Хотя морду в основном показывали все же посредством самолетов-снарядов V-1 (чтобы зря летчиков не терять над Британией), но и обычные самолеты частенько на туманный Альбион наведывались. Главным образом, пресекая судоходство в Канале — и опыта летчики Люфтваффе в этом непростом деле набрались прилично.

Поэтому, как только первые корабли отвалили от меловых скал Альбиона, в воздух поднялись почти две тысячи германских самолетов. В том числе и почти полторы тысячи «лаптежников» — а попасть с пикирования бомбой по практически беззащитному кораблику было не очень-то и сложно.

То есть сложно, да и кораблики были не такими уж беззащитными — но немцы, потеряв в течение одного дня чуть больше пятисот пикировщиков, сократили изготовившийся к десантированию союзный флот больше чем наполовину. А когда союзники подняли в воздух самолеты и планеры с десантом, их встретили уже почти две тысячи истребителей — и это стало для британцев с американцами само большей неожиданностью, ведь в течение почти месяца перед «днем Д» они планомерно уничтожали немецкие аэродромы в радиусе двухсот пятидесяти километров. Ну кто же мог предположить, что для взлета и посадки самолетов очень неплохо подойдут участки весьма приличных шоссейных дорог?

В общем, без лишних предисловий: мужчина умер Эйзенхауэр отменил десантную операцию. Потери союзников составили чуть больше тридцати тысяч человек в море и около двадцати — в небе, и продолжать операцию в таких условиях становилось изощренным видом самоубийства, так что решение Эйзенхауэра никто из союзников не осудил. А товарищ Сталин… он, узнав о провале операции, задумчиво погрыз мундштук своей трубки, затянулся и, медленно выпустив дым, произнес:

— Ну что же, значит судьба нам такая выпала: Германию от фашизма освобождать, — и, обращаясь к собравшимся членам ГКО, с какой-то неопределенной улыбкой спросил: — Как думаете, товарищи, справимся?

Глава 8

Предсказывать будущее — любимое развлечение довольно многих людей. И когда такие предсказания оказываются верными, то людей этих иногда зазывают пророками, а иногда — и шарлатанами. Последнее — если их предсказание оправдалось, но не совсем так, как хотели окружающие. Однако «предсказатели» и в самом деле делятся на две группы: одни — это те, кто случайно угадывает грядущее, а другие — кто делает это, тщательно анализируя настоящее. И вот среди последних можно было отметить с одной (вражеской) стороны Генштаб Британии, а с другой (нашей, советской) — конструктора Павла Александровича Соловьева.

Были и другие предсказатели, относительно точно предвидевшие (или угадавшие) грядущие события, но все они были не столь интересными. А эти…

Британский Генштаб довольно точно предсказал, что Советская армия одержит победу осенью сорок четвертого года — и действительно, немцы подписали капитуляцию осенью. Как раз седьмого ноября и подписали — о чем радостно сообщила вся советская пресса, с определенным облегчением — американская и буквально сквозь зубы британская. После капитуляции Иосиф Виссарионович по дипломатическим каналам известил Рузвельта, что насчет Японии он все помнит и обещание сдержит, а британцам (и американцам тоже) направил официальное письмо, в котором говорилось что раз уж союзники со вторым фронтом так сильно припозднились, то Германию и Восточную Европу Советский Союз теперь сам будет «делить». И союзникам пришлось утереться: идея Черчилля отправить воевать против СССР сдавшиеся во Франции остатки германской армии в дополнение к армиям союзников поддержки у Рузвельта не нашла. По двум причинам: ему была нужна помощь СССР в войне с Японией, а скорость, с которой Советская армия зачистила Германию, заставляла опасаться того, что и любые другие армии она также зачистит.

Союзники свои войска все же сумели высадить во Франции — в Марселе и Ницце, а чуть позже — и в Биаррице (последнее случилось уже после того, как Гитлер «таинственно исчез» во время очередной бомбардировки Берлина авиацией маршала Голованова). Потом он все же нашелся — в небольшом госпитале неподалеку от Аугсбурга, в совершенно невменяемом состоянии: при бомбардировке ему крепко попало по голове и он превратился в полного идиота (в исключительно медицинском понимании этого слова). По решению военного трибунала, состоявшегося в Нюрнберге, его — несмотря на состояние — повесили, как и два десятка других нацистских бонз, который получилось изловить. А те, которых изловить не получилось, тоже были приговорены заочно, и Иосиф Виссарионович дал распоряжение товарищу Судоплатову приговоры все же в исполнение привести…

А армии союзников даже всю оккупированную территорию Франции освободить не успели: после капитуляции Советской армии немцы во Франции просто прекратили воевать. Причем довольно многие (и союзников это сильно разочаровало) быстренько возвращались в фатерлянд. Не все, довольно многие (а эсэсовцы вообще поголовно) и из фатерлянда старались во Францию перебежать, но сам факт того же Черчилля очень расстроил. Сообразить, что информация о том, как поступают с пленными «лаймы» в лагерях, очень быстро просачивается на ту сторону фронта, он, вероятно, не смог…

Но все это было «сопутствующими деталями», главным была победа Советской армии — которую очень качественно смог предсказать британский Генштаб. А вторым совершенно точным «предсказанием» стало замечание Павла Соловьева о том, что его новый мотор останется невостребованным: опытное производство успело до окончания войны изготовить четырнадцать двигателей, а армия востребовала лишь шесть из них. То есть ВВС забрали все готовые моторы, просто перехватчиков было лишь шесть построено, а в боях вообще ни один поучаствовать не успел…

Двигатель его «не взлетел» — но некоторые придуманные им детали очень понравились другим «реактивщикам».

Кто-то занимался «предсказанием будущего», а кто-то — это будущее создавал своими руками и мозгами. Иногда у них получалось неважно, а иногда — и очень даже хорошо. Но чаще подучалось «приемлемо» или даже «терпимо»: ведь не все были гениями или стахановцами, способными работать по двадцать шесть часов в сутки. Но ведь даже «терпимо» означало, что поставленные задачи решались, хотя, возможно, и не самым лучшим образом. Но — решались.

Алексей Иванович пригласил к себе конструктора авиамоторов Алексея Дмитриевича Чаромского как раз на предмет «побеседовать о построении будущего»:

— Алексей Дмитриевич, как инженер я прекрасно понимаю, что ваши моторы уже достигли высочайшего уровня разработки, но — уже как руководитель НКАП — вижу, что моторы ваши у нас очень скоро никому нужны уже не будут.

— И что же…

— Вы не спешите, дослушайте. У нас в наркомате много специалистов в любых областях, так что да, в авиации ваши моторы востребованы не будут. Но вот в других отраслях… Сейчас ведутся работы по тяжелым танкам, для которых нынешние дизели уже не подходят в силу малой мощности, а тот же АЧ-30 — если его дефорсировать и тем самым резко увеличить ресурс, будут незаменимы. Для малых кораблей ваши моторы еще десятилетия будут лучшим выбором, и вообще… много где эти моторы стране послужат. Сейчас уже вопрос о передаче вашего КБ и, соответственно, заводов в другие наркоматы всерьез прорабатывается, а вы остаетесь в НКАП лишь потому, что там — нарком показал пальцем в потолок — никак не решат, передавать ваши предприятия танкостроителям или корабелам. Но и в том, и в другом случае от моторов будут требовать все же не запредельную мощность, а ресурс…

— Это я понимаю.

— И прекрасно. Но я вот что хочу предложить: сейчас война закончилась, стране нужно много мирной техники. Тяжелые грузовики, трактора… Вы подумайте о разработке на базе АЧ небольших моторов для гражданского применения. Если пойти по тому же пути, как с бензиновым «Либерти», то, думаю, шестицилиндровый мотор на пять сотен лошадей много кого заинтересует в горнодобывающей промышленности, а четырехцилиндровый, да еще дефорсированный сил до двухсот или даже до ста пятидесяти — он и для самосвалов будет прекрасным выбором, и даже для тракторов.

— Заняться этим можно, но тут все же работы много будет, на одной инициативе ее не вытянуть.

— Вот тут я полностью согласен. Но, поскольку в связи с окончанием войны средства на НИОКР у наркомата не забрали, я, пожалуй, поручу вам провести два совершенно исследовательских проекта. Первый — по разработке дефорсированного шестицилиндрового мотора на четыреста-пятьсот сил, второй — по четырехцилиндровому на двести. С задачей максимального увеличения ресурса мотора.

— Спасибо, думаю, что предварительные проекты мы месяца за два подготовим.

— Постарайтесь за месяц… надо, очень надо постараться. Потому что… очень надо.

— Я только сомневаюсь, что та же автотракторная промышленность захочет использовать алюминиевые моторы, ведь алюминий… мало его.

— Уже почти достаточно, а в ближайшее время заработает и Днепровский завод. И кто первым в очередь за металлом встанет, тот его и получит. Но если вы все же решите и картеры этих моторов делать стальными или даже чугунными, то шансы на массовое производство вырастут. Это же моторы экспериментальные, а в рамках эксперимента слегка сэкономить…

— Я понял. С чугунным литьем поможете? На нашем заводе с этим могут быть некоторые трудности…

Седьмого февраля СССР объявил войну Японии. А восьмого в четыре утра (по времени Владивостока) в воздух поднялись сотни самолетов, заранее (и очень незаметно) перебазированные из Европы. То есть самолетов было несколько тысяч, просто не все они полетели. А полетели только те, которым предстояло «убрать» с неба японскую авиацию — и задачу эту маршал авиации Худяков выполнил на пять с большим плюсом. Просто с огромным плюсом: в Квантунской армии летающих самолетов вообще не осталось. А заодно (ну, чтобы два раза не ходить) были сожжены все самолеты и на аэродромах Хоккайдо. Ну а «плюс» заключался в том, что самолеты-то у японцев закончились, а аэродромы — нет. И на эти аэродромы были высажены большие десанты «посадочным способом».

Десантирование обеспечивал другой маршал — причем не простой, а Главный маршал авиации Голованов. То, что в рабочем состоянии у него осталось почти два десятка неповоротливых ТБ-3, было уже почти чудом, но Голованову это показалось мало и он насобирал (из ГВФ и из полярной авиации) еще столько же машин в версии Г-2. Пользы в боевых действиях от этих громадин было немного — гораздо меньше, чем они могли нанести вреда утратой опытных летчиков, но вот в десантной операции эти четыре десятка машин за один рейс перевезли полторы тысячи вооруженных бойцов.

Голованов выбрал именно этих «старичков» для высадки «головного» десанта просто потому, что при планировании операции учитывалась возможность и того, что обратно самолеты улететь не смогут — но эти машины, уже отлетавшие все мыслимые и немыслимые сроки, было не особенно и жалко потерять. Но — не потеряли (только одна машина была разбита при посадке на японский аэродром), так что к вечеру они перевезли и вторую группу десантников.

То есть вторую «для себя»: после захвата десантов двух первых аэродромов перевозкой бойцов занялись уже почти две сотни Ли-2. То есть они тоже сделали по два рейса и перевезли еще кучу народа — так что к вечеру на Хоккайдо воевало уже пятнадцать тысяч солдат Советской армии. И на следующее утро уже по морю туда прибыло почти пятьдесят тысяч человек…

Местное население к советским бойцам относилось практически индифферентно, то есть молча смотрели на них и особых гадостей делать не стремилось. Отдельные выходки разных фанатиков конечно случались, но они особого вреда не наносили: псих с жестяным мечом, издающий страшные вопли, чаще всего даже добежать до солдат не успевал. А результаты таких попыток нападений японцы видели — и делали очевидные выводы.

Примерно так же шло наступление в Маньчжурии и в Корее — с той лишь разницей, что в японской армии фанатиков все же было гораздо больше, да и экипировка у них была получше. Но после того, как советский десант арестовал местного «императора Пу» (попутно выкосив половину руководства маньчжурской армии), японцы просто сдались после трех недель боев.

Еще в Корее советским войскам существенную помощь оказывали корейские «партизанские» войска, руководимые товарищем Кимом — и тут пришлось повозиться немного подольше. Но совсем немного — и в Международный женский день в Пусане товарищ Ким объявил об окончании японской оккупации Кореи и создании Корейской Народно-Демократической Республики. Этот день отметили корейские солдаты и на острове Цусима, который отныне становился частью Кореи…

Еще товарищ Ким «прибрал» два острова гораздо более близких к Японии: Окинасиму и Ики. Товарищ Сталин еще мог понять, зачем корейцам понадобился второй, а вот зачем Ким решил захватить первый — скалистый островок площадью меньше квадратного километра — он понять не мог. Решил уточнить попозже, когда товарищ Ким в Москву приедет для подписания межправительственного договора…

В результате вступления СССР в войну Япония уже в середине марта оказалась полностью отрезанной от источников сырья и провианта, а янки теперь даже Токио бомбили без малейших проблем (потому что всю авиацию «русские сожгли») — и двадцатого японцы подписали капитуляцию. Полную и безоговорочную — причем подписали они ее на борту крейсера Калинин, стоящего на рейде Аомори…

Война закончилась — совсем закончилась, и страна начала зализывать раны. Страшные раны — но тем сильнее советский народ в едином порыве стремился восстановить разрушенное. Почти единодушно стремился — но люди все очень разные, и цели у них тоже разные. Кто-то, не щадя сил, старался принести пользу стране, а кто-то — хотел больше пользы для себя любимого. Или просто хотел не иметь лишних неприятностей. Но время было такое, что от неприятностей никто застрахован не был. Потому что страна требовала полной самоотдачи от каждого гражданина: мало осталось этих граждан и каждому приходилось работать и за себя, и за того, кто жизнь свою отдал…

В середине апреля Иосиф Виссарионович учинил очередной разнос Василию Иосифовичу, сразу после того, как получил от Главного маршала Новикова отчет о потерях личного состава в авиации. Об очень больших потерях, причем о потерях в совершенно вроде бы мирное время…

— Мне тут докладывают, что в авиачастях, базирующихся в Германии, гибнут наши летчики. И основной причиной называют то, что один командир корпуса распустил личный состав, летчики часто вылетают на задания в… в нетрезвом виде.

— Клевета! Летчики бьются, это верно, но бьются они из-за того, что самолеты товарищ Шахурин поставляет некачественные.

— Самолеты у товарища Шахурина забирает военная приемка…

— Которой руководит товарищ Худяков! Они с Шахуриным в сговоре, ведь за каждый неисправный самолет руководство заводов наказывать положено, да и рабочих-бракоделов в лагеря отправлять — а у них все, понимаешь, хорошо, нет у них брака на заводах. А прилетает такой самолет в часть — и всё, в аварии летчик виноват: самолет-то военную приемку прошел, не может он быть неисправным! Я уже по этому поводу докладную тебе писать начал, просто не успел дописать до того, как ты меня в Москву вызвал.

— Интересно… ты мне докладную эту все же пришли. А с самолетами бракованными мы, я думаю, разберемся.

— Еще нужно разобраться и с тем, почему мы до сих пор летаем на машинах, которые еще до войны разработаны. Рядом, во Франции, американцы на новых машинах летают, одни их суперкрепости чего стоят. А у британцев истребители реактивные появились — и если что, мы их на Яках должны останавливать? У них Глостер Метеоры летают со скоростью под девятьсот километров в час, против них даже хваленый «поликарпыч» кажется инвалидом…

— Это ты тоже в докладной напиши. Вот сейчас прямо иди домой и пиши, чтобы завтра до обеда у меня докладная была на столе…

Спустя неделю в кабинете Сталина сидели три человека. Алексей Иванович выглядел очень усталым, но на вопросы отвечал быстро и без запинки:

— Товарищ Новиков лично проводил проверку, я результатами нас ознакомил. Як-9 действительно в Германии считается самолетом с высокой аварийностью, но ведь вряд ли туда специально отправлялись бракованные машины. На заводах при передаче самолетов в ВВС вообще не знают, куда конкретная машина будет отправлена, а в учебном центре в Хабаровске, где проходят обучение корейские товарищи, аварийность была на сравнимом уровне. Причем причины высокой аварийности в Хабаровске были выяснены: корейские летчики просто… мелкие, сейчас товарищу Киму особо указано, что в летные школы мы будем принимать корейцев, имеющих вес не менее семидесяти килограммов. В последнее время с новым пополнением, вписывающимся в эти параметры, аварийность резко снизилась — а в строевых частях она и без того была невысокой.

— То есть вы хотите сказать…

— Извините, я не закончил. Тем не менее мы понимаем, что самолеты товарища Яковлева — это дешевые машины военного времени, которые изготавливались большей частью от безысходности и действительно требуют высокой подготовки летного состава, а так же высоких физических кондиций. Тем не менее претензий к товарищу Яковлеву мы иметь не в праве, все же истребителей его конструкции за время войны было выпущено больше половины от общего числа машин и из вклад в нашу победу весьма велик. Но и сам Александр Сергеевич прекрасно осознает, что его самолеты, мягко говоря, далеко не лучшие, и он ведет большую конструкторскую работу…

— От этом я тоже хотел вас спросить. У британцев в истребительной авиации уже действуют реактивные истребители, а у нас летают деревянные машины с полотняной обшивкой. И более современных машин мы не имеем. Мне кажется, что в военное время наркомат слишком уж расслабился, забросил разработки перспективных машин и наше отставание от потенциальных противников…

— Если мы не кричим на каждом углу о наших конструкторских достижениях, то это не значит, что у нас таких достижений нет. У нас есть перехватчик товарища Поликарпова, который по скоростным и маневренным характеристикам несколько превосходит британский Глостер. А то, что таких машин у нас мало, обусловлено совершенно иными причинами.

— И какими же?

— По мнению товарища Сухого машина в условиях войны может превзойти по боевым характеристикам любой иностранный образец, но в условиях мирного времени… надежность двигателя не очень высока, и дело даже не в технических качествах мотора, а в том, что на перехватчике этот двигатель один. Достаточно одной шальной пули — и самолет теряется. А для качественной его защиты пока мощности двигателя недостаточно. Машина самого товарища Сухого в этом плане кажется более перспективной, НИИ ВВС с этой точкой зрения согласно…

Сталин взглянул на сидящего рядом молча Берию, и тот кивнул головой.

— А почему тогда машина товарища Сухого не передается в ВВС?

— Она передана на испытания в НИИ ВВС. Первый этап испытаний пройден, к машине есть несколько претензий, они исправляются. И как только НИИ ВВС машину примет, мы немедленно начнем ее серийное производство.

— И сколько еще времени понадобится на налаживание этого производства?

— Вообще нисколько, завод полностью готов к началу выпуска машины. Более того, поскольку претензии не касаются планера самолета, то они уже изготавливаются… около трех десятков уже готовы. Аналогично, бомбардировщик товарища Мясищева готов к запуску в серию, а две машины переданы в НИИ ВВС для испытаний. В ними, правда, сложностей побольше: двигатель для машины товарища Мясищева еще не готов… то есть изготовленные экземпляры имею ресурс до десяти часов. Но сейчас для доработки недостатков привлечены германские специалисты, и мы надеемся, что до конца года проблема будет решена.

— Надеются они…

— Лично я уверен в том, что проблема решится. Сейчас машины товарищей Яковлева и Гуревича проходят испытания с трофейными германскими моторами, и даже с ними ВВС почти готово принять их на вооружение. Но товарищ Кузнецов в Уфе довел ресурс советского варианта этого мотора до ста пятидесяти часов. Сейчас в Куйбышев перевезено много оборудования с германских заводов, где делались эти двигатели, товарищ Кузнецов тоже переезжает со своей конструкторской группой туда же… в Уфе все же мощностей для массового выпуска этих моторов не хватает. К июлю производство моторов Кузнецова в Куйбышеве начнется, тогда НИИ ВВС произведет финальные испытания машин Яковлева и Гуревича…

— Почему не сейчас? Вы же говорите, что у нас трофейных моторов хватает.

— Потому что трофейные моторы несколько другие. Устаревшие: товарищ Кузнецов провел существенную доработку системы управления, теперь стал практически исключен помпаж двигателей, да и просто тяга выроста в полтора раза. В серию ВВС будет принимать самолет с отечественным мотором, так что в любом случае испытания будут необходимы.

— Ну что же… а по остальным типам самолетов мы будем и дальше отставать? У американцев «Суперкрепости» летают, а у нас в этом классе только Пе-8 разработки тридцать шестого года… Мне товарищ Туполев тоже докладную записку прислал, жалуется, что вы его предложения по разработке нового дальнего бомбардировщика игнорируете с упорством, заставляющим подозревать саботаж…

— Ну что я могу на это ответить? В производстве у нас действительно Пе-8, но не разработки тридцать шестого года, а сорок четвертого: Пе-8 МД4. И их мы производим по пять-шесть в месяц… мало конечно, но мы просто не видим смысла наращивать производство.

— А у нас есть мнение…

— Потому что товарищ Петляков уже закончил проектирование и приступил к изготовлению установочной партии новых, промежуточных машин, которые проходят под индексом Пе-10.

— Но по поводу машины товарища Туполева вы мне не ответили.

— Я вам пришлю стенограмму заседания Совета главных конструкторов. Разработку Туполева именно совет не принял, в силу откровенного вранья о возможных параметрах машины. Проще говоря, Андрей Николаевич заявил характеристики своего самолета, противоречащие законам физики. Я думаю, что стенограмма объяснит все лучше, чем я сейчас: там же профессионалы совещались.

— Ну хорошо, я вас больше не задерживаю. А стенограмму я бы хотел увидеть сегодня же.

— Я ее просто оставлю у товарища Поскребышева: она у меня в портфеле лежит…

Когда товарищ Шахурин покинул кабинет, Сталин повернулся к Берии:

— Мне интересно, что Алексей Иванович затеял? Рассказывает мне о новых разработках… даже не о новых, а которые уже больше года ведутся — но раньше он об этом даже не заикался!

— Я бы тоже на его месте не заикался, — ответил Берия уже по-грузински, — побоялся бы, что НКАП обвинят в том, что он не все силы для победы прикладывает. Но меня он в основном в курсе исследовательских работ держал, правда особо в детали не посвящая. И я думаю, что НКАП для победы делал именно все, что мог — а раз уж появилась возможность подумать и о послевоенном мире…

— А вот он сказал, что у Петлякова какая-то промежуточная машина разработана. Почему «промежуточная», ты знаешь?

— Немцы пленные поклялись, что года за два они построят мотор… турбовинтовой мотор на шесть тысяч лошадиных сил. Я думаю, что хорошо если на пять тысяч сделают, но и это будет прекрасно — но это года через два, а пока… Швецов сделал мотор на четыре тысячи, и вот под него Петляков новый самолет и разработал. Но швецовский мотор весит две тонны, а обещанный немецкий должен меньше чем в тонну уложиться, поэтому Петляков разработал самолет с перетяжеленным крылом, по два таких мотора выдерживающий — а когда немецкий мотор готов будет, то потребуется только крыло поменять.

— И что за машина у него получается, ты знаешь?

— Интересная, по параметрам даже несколько превосходит американскую «Суперкрепость». Восемь тонн бомбовой нагрузки, скорость до шестисот пятидесяти, может лететь с полным грузом бомб на три с половиной тысячи километров, а перегоночная дальность — уже девять тысяч. К тому же на машину предусмотрена установка прибора Вахмистрова для дозаправки в воздухе, а с дозаправками самолет хоть вокруг Земли лететь сможет.

— А что с машиной Туполева?

— А ты стенограмму почитай… я ее позавчера прочитал, вчера с нашим итальянским шпионом побеседовал… У него, кстати, мозги вообще странно работают: армейцы пожаловались на то, что пока танки в Маньчжурию не прошли, очень трудно было японца бить — так он, с места не вставая, предложил самолет для перевозки танков сделать. А Алексей Иванович высказался в том плане, что раз предложил — значит точно знает, как такой самолет построить. Он у Петлякова и Мясищева, да и у Поликарпова и Яковлева так поработал, что, думаю, ему пора уже свое КБ организовывать. То есть я-то приказ уже подписал. Так вот, насчет Туполева: Роберт Людвигович мне с цифрами показал, что наш Андрей Николаевич нагло врет. Я, откровенно говоря, вообще не понимаю, почему товарищ Шахурин его куда-нибудь на Колыму не направил золото добывать для страны Советов. А обо всем остальном… Скромный у нас Алексей Иванович без меры. Ильюшин уже выкатил для испытаний в ГВФ новый пассажирский самолет, в полтора раза дешевле Ли-2 и много лучше, его уже и ВВС заказать себе успело. А новый самолет Мясищева — я опять про пассажирский говорю… два самолета разработал, но я о большом — так это вообще лучше любого американского получается. Кстати, тоже «промежуточный» вариант, но это — как я понимаю, по предложению Петлякова — уже среди конструкторов нормой становится. Немного странной, но позволяющей нам бежать уже впереди всей планеты. И бежать очень быстро. Да, а пришел-то я зачем: товарищ Малиновский предложил товарищу Худякову присвоить звание Главного маршала авиации. Я — за, поскольку, как известно, бог троицу любит. И будет у нас три Главных маршала, по канону. Ты как, не против?

Глава 9

Мир — это когда война временно закончилась. С внешним врагом закончилась и людей больше на этой войне не убивают. Но не закончилась борьба с внешними врагами, да и с врагами внутренними, которые почему-то часто думают, что именно они — настоящие друзья государства. А думают они так потому, что благо государства они видят исключительно с позиции собственного личного блага, искренне считая, что обретая это личное благо они увеличивают благосостояние всей страны. И в чем-то они были правы, вот только если какой-нибудь британский капиталист увеличивал личное благосостояние грабя совершенно иностранных туземцев в колониях — и общее благо государства при этом действительно росло, то в государстве социалистическом грабить туземцев в колониях как-то не получалось, и грабились собственные граждане. А при этом — если тщательно все посчитать — благосостояние государства уменьшалось…

И внезапно в авиационной отрасли число способов борьбы за личное благосостояние резко сократилось: стало исключительно трудно вешать лапшу на уши высшему руководству страны и собирать прилагаемые к «разработке революционных проектов» ништяки даже в виде повышенных зарплат, не говоря о прочих привилегиях. Потому что товарищ Шахурин принял предложение товарища Петлякова. Даже не то чтобы принял, и вовсе не предложение — он просто перенес структуру отношений в ОКБ Петлякова на всю авиаотрасль. А суть этой структуры была проста: те, кто занимается разработкой новых машин по заданиям правительства, стали заниматься исключительно разработкой. А те, кто занимался «техническим сопровождением производства», были выведены в отдельные организации — хотя и подчиняющиеся головным КБ. Ну а те, у кого не было машин ни в производстве, ни в разработке — те учреждения просто ликвидировались.

На ликвидацию ОКБ Туполева товарищ Сталин смотрел в целом положительно: ни в производстве, ни в разработке не было ни одной именно «туполевской» машины, а придумывать что-то новенькое можно было и в небольшом «проектном бюро» (коих в составе НКАП было с десяток). А вот воплощать такие «придумки»…

Для оценки проектов (любых) в НКАПе был создан так называемый «совет главных конструкторов», основной задачей которого было, впрочем, распределение заказанных ВВС и ГВФ перспективных машин между собственно ОКБ. Но так как подобных заказов было меньше, чем количество разных «инициативных» проектов (часто поддерживаемых отдельными высокопоставленными товарищами, в авиации как правило не разбирающимися), то Алексей Иванович попросил Совет и оценкой этих «прожектов» время от времени заниматься. Исключительно с целью экономии средств наркомата, поскольку толкали такие проекты люди «посторонние», а финансировать эти разработки приходилось их быстро скуднеющего бюджета наркомата. Быстро скуднеющего: Алексей Иванович был немного в курсе, куда страна тратила несметные миллиарды, и в особенности в курсе после того, как его вызвал к себе Иосиф Виссарионович:

— Мы получили не очень приятное сообщение от… некоторых людей из США: американцы провели испытание новой бомбы, изготовленной на основании…

— Я примерно представляю, о чем вы… не говорите.

— Сейчас эта бомба, причем имеющая мощность равную двадцати тысячам тонн тротила, по нашим данным вести чуть меньше пяти тонн и может быть доставлена на бомбардировщике Б-29. У нас есть основания считать, что и СССР достаточно скоро получит аналогичное оружие, но со средствами доставки его…

— У нас уже есть средство доставки подобного оружия.

— Вы имеете в виду Пе-10?

— Непосредственно сейчас — да. Правда пока у нас всего одна машина, проходящая испытания, но НКАП уже дал поручение товарищу Петлякову выпустить до конца года установочную партию.

— Сколько?

— Возможности завода позволяют нам заложить одновременно пять машин…

— А относительно проекта товарища Туполева…

Шахурин с некоторым удивлением посмотрел на Сталина, но ответить не успел.

— Мы в курсе проекта товарища Туполева, — вмещался в разговор Берия, — я думаю, что товарищ Сталин хотел уточнить ситуацию с проектами тяжелых дальних бомбардировщиков.

Сталин неодобрительно посмотрел на помощника, но лишь кивнул:

— Да, с планируемыми проектами.

— Во-первых, это Пе-12: развитие проекта Пе-10 с применением разрабатываемых сейчас турбовинтовых моторов. Ожидаемый срок готовности машины для испытаний — начало сорок седьмого года… первая половина года. С учетом того, чтопредполагается меньшая топливная экономичность таких моторов, сейчас уже ведутся работы… испытания системы товарища Вахмистрова по дозаправке самолетов в воздухе, в этом случае по оценкам при дозаправке сразу после взлета можно будет взять топлива со значительным перегрузом и обеспечить дальность полета до девяти-десяти тысяч километров.

— Я слышал, что американский Б-29 берет на борт двадцать пять тонн топлива…

— Да, поэтому в проект закладывается возможность дозаправки в воздухе до более чем тридцати тонн керосина.

— Хм… а чем вы собираетесь столько керосина поднимать?

— Предполагается нормальный взлет с двадцатью тоннами, а дозаправлять будет нужно всего десять-двенадцать тонн.

— С другого бомбардировщика?

— Ну, можно и так, но лучше… Товарищ Бартини сейчас ведет разработку — по заказу ВВС — новой машины, предназначенной в том числе и для перевозки танков. Не Т-34 конечно, а, скорее, Т-50, но мы уже обсудили возможность использовать эту машину и в качестве летающего танкера для дозаправки бомбардировщиков… и других самолетов.

— Самолет для перевозки танков? Это кто такое удумал?

— Это заказ УВВС — ответил на вопрос маршал Нови ков. — Операция в Маньчжурии показала, что перевозка танков по воздуху может резко повысить эффективность воздушно-десантных операций, а десант на Хоккайдо показал, что лучше иметь сто машин, перевозящих по сто двадцать десантников, чем четыреста по тридцать. Да и вообще транспортный самолет, способный перевезти почти четырнадцать тонн на полторы тысячи километров менее чем за четыре часа, в народном хозяйстве лишним не будет.

— Я помню, меня интересует в каком состоянии сейчас этот проект?

— Машина уже утверждена к разработке макетной комиссией, пока замечаний по макету не было. Почти не было.

— А какие были?

— Собственно одно замечание, — на вопрос снова ответил Новиков, — машина предполагается двухмоторной, и есть серьезные опасения, что при отказе одного мотора самолет с полной загрузкой не сможет продолжить полет. Но так как преимущества двухмоторной схемы очевидны, то товарищу Бартини предложено проработать вариант и с аварийным сбросом груза в полете. Специалисты УВВС считают, что это могло бы быть полезным, но замечание мы не считаем серьезным.

— Хорошо. Теперь, раз уж мы собрались, еще два небольших вопроса по авиации. Нам тут товарищ Микоян жалуется, что постановление о начале серийного производства его реактивного самолета НКАП саботирует.

— Товарищ Микоян несколько сгущает краски, — немедленно отреагировал Новиков тоном, каким обычно общаются рассерженные торговки на одесском рынке. — УВВС направило в НКАП запрос о приостановке запуска машины в производство из-за недопустимо низких летных качеств машин установочной серии. Более того, уже сейчас мы считаем, что использование реактивных двигателей германского производства в проекте было серьезной ошибкой, а компоновочная схема этого самолета именно с германскими моторами…

— Спасибо, сейчас технические детали не важны, нам достаточно и того, что производство не НКАП саботирует, а инициировано УВВС. А что-то хорошее в части реактивной авиации у нас есть?

— Товарищ Яковлев свой Як-11 начал выпускать с двухместной кабиной в качестве учебного самолета. Как истребитель машина наших ожиданий не оправдала, а вот как летающая парта — она требованиям ВВС полностью удовлетворяет. Впрочем, даже в виде истребителя Як-11 не сильно уступает по характеристикам британскому «Метеору»… то есть уступает, но непосредственно в бою даже несколько превосходит: у машины дальность недостаточная, зато маневренность гораздо выше. И товарищ Яковлев уже приступил к проектированию новой машины, которая — по мнению специалистов УВВС — будет не уступать иностранным машинам уже по всем параметрам.

— А что с самолетами товарища Сухого? — с прищуром поинтересовался Иосиф Виссарионович. Сухого он откровенно недолюбливал, но не мог не признавать, что те же Су-6 сыграли в войне очень большую роль.

— Его двухмоторная машина превосходит — по крайней мере по известным техническим описаниям, так как натурные сравнения мы, по понятным причинам, провести не могли — британца во всём. Но пока все реактивные машины имеют общий недостаток: ресурс двигателей крайне мал, поэтому ВВС — пока проблема не будет решена — не считает целесообразным заказ больших серий. Мы убеждены, что использовать все эти машины целесообразно лишь для обучения летного состава…

— А когда двигатели доработают…

— Когда проблемы с моторами будут решены, конструктора уже дадут нам более совершенные машины. Работа ведется, НКАП прилагает все силы и по двигателям, и по собственно самолетам. ВВС серьезных проблем сейчас не видит…

Когда совещание закончилось и все «авиаторы» покинули кабинет, Сталин повернулся к Берии:

— Почему не дал Шахурину ответить на мой вопрос?

— Потому что о машине Туполева все было сказано исчерпывающе на заседании Совета Главных конструкторов. Ты, вероятно, так и не успел прочитать стенограмму — так найди десять минут, развлекись. Там действительно смешно…

Ночью, уже перед сном, Иосиф Виссарионович еще раз перечитал отрывок стенограммы, который — по мнению Лаврентия Павловича — как раз смешным и являлся. Но с точки зрения Сталина он был не смешным, а страшным: если подумать, сколько страна потеряла и средств, и людей, то у него в глубине души понималось бешенство и желание отправить кучу народа даже не на Колыму, а непосредственно в ад:

'т. Петляков: Андрей Николаевич, вы правительству всегда подобную ахинею по проектам несли?

т. Туполев: Это результаты точных расчетов!

т. Бартини: Вам, я гляжу, лавры Йорданова покоя не дают? Это неплохо, но хочется спросить: вы хотите обмануть правительство или законы физики? Если верить тому, что вы тут написали, то КПД винтов этого самолета — даже если считать, что у вас получится создать идеальную аэродинамическую схему и обеспечить ламинарное обтекание поверхностей на всех режимах полета — должен составлять около ста шестидесяти процентов. Обмануть законы физики — задачка забавная, но я забыл, напомните мне, если знаете: когда парижская академия постановила проекты вечных двигателей не рассматривать как антинаучные? Если считать, что основы физики вы все же знаете, то ответ на вопрос кого вы хотите обмануть, получается… довольно однозначным.

т. Мясищев: Андрей Николаевич, вы снова делаете ту же ошибку в попытке снизить удельную нагрузку на крыло. У Боинга она, между прочим, четыреста килограммов на метр, а вы собираетесь достичь двухсот. Я уже не говорю о том, что крыло при этом увеличивается почти вдвое и само становится тяжелее, да и аэродинамика резко ухудшается. Я замечу лишь то, что при такой развесовке фюзеляж и крыло придется обшивать не листовым алюминием, а фольгой от швейцарских шоколадок! И у меня возникают сомнения в том, что бюджет НКАП позволит столько шоколада купить…'

Да, эта часть была смешной, дальше — когда шло рассмотрение проекта по отдельным позициям, доказывалось, что Туполев в своем проекте — который он, между прочим, хотел непосредственно в правительство предоставить минуя Совет НКАП — завысил скорость самолета на полтораста километров, дальность почти в полтора раза, а вес минимум на четверть. Но, что было особенно обидно, а ходе споров выяснилось (для Сталина выяснилось), что из-за того, что Туполев отказывался прислушиваться к доводам конструкторов (конкретно Петлякова и Мясищева) при разработке ТБ-3, вес той, давно уже устаревшей машины, был выше возможного почти на две тонны, а скорость — на сто километров ниже. И сколько наших самолетов в прошедшей войне было сбито из-за такого «каприза» тогдашнего Главного конструктора, было даже подсчитать невозможно…

А «окончательным приговором» в стенограмме были записаны слова Павла Осиповича Сухого:

— Андрей Николаевич, вам нужно признать, что как авиаконструктор вы застряли в середине двадцатых. Бездумно тащить в новые проекты отдельные достижения других конструкторов, пытаясь из них собрать что-то свое — это даже не глупость. Вспомните: на АНТ-25 вы заставили меня ставить гофрированную обшивку «потому что Юнкерс так делает». Но у Юнкерса обшивка была силовая, а у нас она лишь увеличивала аэродинамическое сопротивление, и если бы Тайц не прикрыл это убожество полотном, хрен бы мы тогда рекорд дальности поставили. А если бы я изначально, как и планировал, поставил полотняную обшивку, то АНТ-25 летал бы не на двенадцать тысяч километров, а на пятнадцать! Но вам нужно было обязательно показать «цельнометаллическую машину»… Ну, показали — и где сейчас наша тяжелая авиация? Спасибо Владимиру Михайловичу и… и Владимиру Михайловичу, что у нас хоть что-то летает, не уступая иностранным машинам! Я думаю, вам нужно другим делом заняться… воспоминания что ли писать или книжки детские, а с проектированием самолетов закончить. Разве что планеры для аэроклубов конструировать, да и то сейчас иной юный пионер их не хуже придумает.

Да, не просто так Иосиф Виссарионович Сухого недолюбливал, было кому эту нелюбовь ему в голову вложить… Но разбираться в сварах авиационных конструкторов ему очень не хотелось. Очень сильно не хотелось — однако, похоже, товарищ Шахурин придумал довольно эффективный способ такие свары гасить. Ну да, «коллективный разум» при этом некоторых товарищей из своего коллектива выдавливает — но ведь это идет на пользу коллективу! По крайней мере Сухой прав в том, что есть в стране уже машины, зарубежным не уступающие. Мало их, но вопрос упирается лишь в производственные мощности. А мощности эти можно нарастить довольно быстро: немецкие заводы — имея опыт военной эвакуации — к себе перетащить недолго. А немецкие головы… впрочем, у нас и своих голов хватает. Как там этот… Черток говорил: лет за пять можно, используя германский опыт, построить ракету, которая дотащит куда надо и специзделие. Вот только потребные средства где на это взять?

«Инициатива с мест» иногда приобретает очень интересные формы, дающие не менее интересные результаты. На сто двадцать шестом авиазаводе в Комсомольске на Амуре началось использование «конверсионного» мотора Чаромского («половинки» от АЧ-30 мощностью в пятьсот сил). Но эти моторы ставились не на самолеты, а на небольшие, строящиеся из дерева, траулеры. Совсем небольшие, с водоизмещением около двухсот тонн — но вполне пригодных для ловли рыбы в море. Воодушевленные успехами «соседей», Комсомольские судостроители — тоже в инициативном порядке — начали строить и такие маленькие сейнеры. Предварительно договорившись с «авиаторами» о поставке им этих же моторов. А посмотрев на достижения бывшего «головного завода», хабаровский авиазавод номер восемьдесят три тоже организовал участок по выпуску рыболовецких корабликов: «конверсионных моторов» было достаточно. С конструкцией «рыболовов» никто вообще не заморачивался, взяли просто готовые проекты, причем еще довоенные — разве что слегка доработали «моторную часть».

А чтобы выловленная рыба не портилась пока ее в порт везут, для суденышек этих дополнительное оборудование стал выпускать триста двадцать девятый завод НКАП. Приборостроительный завод…

Вообще-то пятьсот сил просто для того, чтобы перемещать кораблик по воде — это немного слишком, поэтому мотор крутил не только винты судна, но и электрический генератор. А если электричества достаточно, то оно — это электричество — может крутить и кое-что иное. После перевозки в СССР нескольких — в основном приборостроительных — предприятий, выпускающих нужную для советской военной авиации приборы, в числе прочих в стране появился и заводик, изготавливающий и инфракрасные прицелы. Штука очень полезная — в особенности во время ночных бомбардировщиков: свет в городе или на заводе погасить нетрудно, а вот «выключить» испускаемое тепло невозможно. Но у приборов был один недостаток: детекторы требовалось все время охлаждать градусов так до минут шестидесяти, а завод, изготавливающий у немцев требуемые холодильники, был разбомблен буквально в щебень. Так что пришлось «обходиться своими силами» — и на приборном заводе наладили выпуск небольших турбодетандеров конструкции товарища Капицы. Конечно, жидкий воздух эти приборы не делали, но холодили хорошо. А если технология отлажена, то кто помешает сделать «холодильник» помощнее? С точки зрения «экономичности» такой холодильник был весьма паршивый. Но он вполне обеспечивал заморозку рыбы по тонне в час, а с электричеством на корабликах проблем не было. Но рыбу в основном не морозили, а просто засыпали «жидким льдом» и она прекрасно сохранялась пока ее до берега не довозили. А то, что в стране резко сократилось производство деревянных самолетов, высвободило очень много фенолформальдегидной смолы, так что поставить в кораблики «водонепроницаемые» трюмы из текстолитовых плит тоже оказалось несложно. И снабдить рыбаков текстолитовыми ящиками для охлажденной рыбы — тоже…

Но это было всего лишь «отходом основного производства», а само это производство лишь наращивало выпуск всякого летающего. Ильюшинский самолет Ил-12 запустили в серийное производство в том же Комсомольске (во время войны там уже Ил-4 делали и с ильюшинскими технологиями неплохо освоились), мясищевский М-12 тоже начали потихоньку строить на заводе в Воронеже. Пока только «установочную серию», но ГВФ на этот самолет уже всерьез нацелился: все же машина на сорок восемь пассажиров выглядела получше — хотя и стоила вдвое дороже Ила.

Во время очередной встречи с Мясищевым Павел Соловьев — который по заказу Владимира Михайловича делал новый двигатель — поинтересовался:

— А почему, интересно, ГВФ заказал так много ильюшинских машин? Ваша же по всем параметрам лучше: и летает быстрее, и пассажиров вдвое больше перевозит…

— Потому, что Ил может работать с относительно приличных травяных аэродромов, а для нашей машины обязательно требуется бетонка, причем желательно длиной километра в полтора. Понятно, что лететь из Москвы в Иркутск, или даже в Ленинград на М-12 лучше, а, скажем, в Пензу или Тамбов уже просто не получится: нет там аэродромов подходящих. Вот когда нужные аэродромы постоят… но тогда уже новые машины появятся. И у Ильюшина тоже: он уже думает об серьезной модернизации машины: твой начальник Швецов пообещал ему мотор прилично форсировать. А мощнее мотор — больше пассажиров и безопаснее полет.

— Так, а для кого я тогда новый мотор разрабатываю? Он же получается, совсем слабенький?

— Ничего себе слабенький: семьсот сил на двухстах пятидесяти килограммах! А зачем такой — это понятно: он для небольших самолетов крайне востребован будет. У меня ребятишки из студенческого конструкторского бюро в МАИ предложила как раз машину для сельской авиации построить, пассажиров на десять-двенадцать и чтобы взлетать-садиться могла на проселок возле деревни. Собственно, параметры мотора они и определили — но сами-то они тебе задание выдать не могли… А когда мотор готов будет?

— Сейчас трудно сказать. Прототип уже строится, но остались некоторые технологические проблемы, их сейчас ВИАМ решает. Когда решит — не знаю, обещают в лучшем случае в начале следующего года. Но начало — понятие растяжимое.

— Это верно…

— А я зачем приехал-то? Проблемы сейчас с редуктором, все же турбина крутится на тридцати пяти тысячах оборотов. И есть идея вот здесь поставить не один общий вал, а два — и две горячих турбины. Одну — для компрессора, другую — для винта. По прикидкам при практически том же весе получится свыше тысячи сил снимать, или семьсот при весе в районе двухсот килограммов.

— А при чем тут я?

— А при том, что было бы неплохо заказ на такой двигатель получить. Работы тут года на два, мне просто так никто не даст время и ресурсы тратить — в если будет заказ от авиационного КБ…

— Ну ты и жук! Но и тысячник в четверть тонны…

— Думаю, с тысячником получится уложиться килограммов в триста.

— Все равно очень даже неплохо. А если эти силы не на пропеллер выводить, а… Знаешь, тут есть ребята, которые за такой мотор душу дьяволу продадут, они вертолеты сейчас разрабатывают. Я с ними поговорю, вместе ТЗ на двигатель распишем…

Все эти сугубо мирные проекты не коснулись лишь одного авиационного ОКБ: бывшее ОКБ Поликарпова, ныне работающее под руководством товарища Челомея трудилось исключительно на благо вооруженных сил. Точнее — на благо дальней авиации и на благо военно-морского флота. «Самый молодой доктор наук» создавал один за другим противокорабельный «самолет-снаряд», и все варианты этой машины летали довольно неплохо. Но вот заказчикам «продукт» категорически не нравился, причем даже сам Владимир Николаевич это заранее знал и всячески от испытаний создаваемых им машин старался уклониться. Настолько старался, что на эти «старания» уже не получалось не обращать внимания и товарищ Шахурин, опасаясь более чем жестких «оргвыводов», сам пригласил к себе Главного конструктора чтобы «в частной обстановке» прояснить для себя ситуацию:

— Ну и в чем дело?

— Дело в том, что мне выделяют ресурсы и средства только в соответствии с заданием.

— И что? Все работают в соответствии с полученными заданиями.

— Но авиаторы получают задания от летчиков… по крайней мере от людей, в авиации разбирающихся, а я получаю задания от моряков, которые про самолеты знают лишь то, что они где-то в небе летают. И которые слышали, что Гитлер такими снарядами Лондон бомбил.

— Не вижу связи…

— Мы когда-то попробовали сделать пульсирующий реактивный двигатель, и тогда это было определенным достижением. Но это было несколько лет назад, а сейчас мы уже прекрасно знаем, что немецкий «Фау» британцы не то что истребителями валили, но даже без стрельбы их крылом переворачивали. Двигатель скорость больше восьмисот километров обеспечить не может технически, а корабельная ПВО такой летящий по прямой медленный… относительно медленный самолет собьет еще на дистанции выстрела из пушки. Даже если он будет лететь точно на корабль…

— Да, а в корабль еще и попасть нужно… какую тебе дистанцию стрельбы в ТЗ поставили? Семьдесят километров?

— Да хоть триста семьдесят! Мы уже сумели поставить на машину компактный вариант «Гюйса», так что если машина выйдет на цель с ошибкой километров в семь, то довернет и в корабль попасть сумеет. Но ведь его гарантированно собьют! И все упирается в этот недоделанный мотор…

— А доделать? Если, скажем, немцев привлечь…

— Да у нас двигатель уже по всем параметрам немецкий превосходит! Но я же уже сказал: скорость — не выше восьмисот…

— То есть ТЗ изначально бессмысленное получается?

— Не совсем. Я тут на семинаре поговорил с Кузнецовым… Тут ведь военные на цену очень придирчиво смотрят, а не на то, насколько эффективной машина может быть. Пульсирующий двигатель стоит копейки, но он для такого применения просто непригоден. А если взять двигатель более дорогой… Коля сказал, что если закладывать моторесурс в пределах одного часа, то турбореактивный мотор можно будет уложить тысяч, скажем, в семьдесят, максимум в сто. Но с таким мотором можно сделать самолет-снаряд, который лететь будет со сверхзвуковой скоростью, и его никакая корабельная ПВО сбить уже не сможет. А если систему управления еще немного доработать, сделать так, чтобы перед ударом по цели самолет еще и змейку сделал…

— А ты можешь гарантировать, что твой самолет-снаряд в корабль обязательно попадет?

— Нет, конечно, но что двух машин для попадания будет достаточно — в этом я уверен. И если учесть, что любой корабль стоит куда как дороже, чем такой двигатель…

— На какое расстояние стрельбы можно рассчитывать?

— Час ресурс, но это с запасом, хватит и минут пятнадцать… метров пятьсот в секунду… получается, что километров на пятьсот. А чтобы вывести машину в точку самонаведения, то еще потребуется самолет-радионаводчик, тут Пе-8 с радиостанцией нужной вполне подойдет…

— Погоди ты с радионаводчиком… то есть давай слона есть по маленькому кусочку. У тебя сколько машин готово к испытаниям? Я имею в виду с самонаведением?

— Сегодня — семь, еще две на подходе.

— Давай так договоримся: с мореманами я договорюсь об испытаниях на точность самонаведения. Хотя бы четыре из семи в цель попадут?

— Пять с гарантией. Причем без радиосопровождения на дистанции километров в тридцать-сорок.

— Отлично. Попадет хотя бы половина — я тогда лично объясню флотоводцам нашим, что экономия на спичках обойдется слишком дорого. Сто тысяч говоришь… я отдельно и с Колей Кузнецовым поговорю: может, с ресурсом в пятнадцать минут получится цену еще скинуть. Но это уже не принципиально… Так что иди, думай дальше как машину с новым мотором сделать, а все, что ты мне рассказал, в письменном виде жду в эту пятницу.

— Послезавтра?

— Да, в восемь утра. И назначай людей на испытания, сам не поедешь.

— Это почему?

— Потому что моряки должны видеть, что твоя машина в цель летит и без твоего на стрельбах присутствия. И еще: если тебя сверху дергать начнут, то мне сообщать в ту же минуту. Хоть в праздник, хоть глухой ночью. Даже если тебя арестовывать придут… предупреди своих, чтобы мне и об этом немедленно сообщили.

— Да нет у меня пока тут «своих»…

— Это плохо. Тогда предупреди… да хоть дворника предупреди! Все, иди отсюда, надеюсь что через неделю мы сможем об этом разговоре забыть. Навсегда забыть… но и помнить о нем мы должны до конца жизни. Сам понимать должен: вокруг все закадычные друзья, каждый второй тебя за кадык прижать готов. Все бумаги в пятницу утром должны быть у меня на столе, а если успеешь к завтрему, то будет даже лучше…

Да, у бабочек крылышки слабенькие, и на вид такие непрочные — но, бывает, махнет такая рядом и оказывается, что крылышки эти прочнее стали и острее бритвы. И хорошо, если только царапину она на человеке оставит, а не горло ему перережет. Конечно, в реальной жизни бабочка человеку горло перерезать не может — но тот, кому взмах крылышком помешал сидеть на вершине жизни, вполне готов и на такое злодейство по отношению к тем, кто внезапно стал приятен власти предержащим. Готов — но если бабочка крылышком махнула в нужную сторону, то исполнить лелеемое у него не выйдет. Так, Иосиф Виссарионович даже читать не стал письмо товарища Туполева с пожеланием (правда, больше походящим на требование) о передаче под его руководство «простаивающего ОКБ Поликарпова». Товарищ Сталин, всего лишь увидев на конверте имя отправителя, отправил письмо по назначению: в мусорную корзину. А все, что в эту корзину попадало — пропадало навек: ее содержимое всегда и полностью сжигалось в специальной печи, установленной с соседнем кабинете. А то мало ли какие тайны государственные смогут вытащит вражеские шпионы из кучи мусора?

Глава 10

Крылья у бабочек — очень важный инструмент влияния на человечество. Но они, крылья эти — маленькие. А ведь есть крылья и побольше, например крылья самолета Пе-2. Точнее, Пе-2М4 — высокомеханизированные, с предкрылками и двухщелевыми закрылками. Очень непростые крылья и довольно дорогие, причем дороговизна их определяется не столько трудоемкостью изготовления, сколько стоимостью оборудования, нужного для их производства. Но когда все это оборудование уже имеется, то стоимость производства выглядит вполне приемлемо.

Приемлемо, пока это крыло производится, а когда внезапно самолет становится уже не нужен, то буквально стаи жаб начинают душить тех, кто все это очень дорогое оборудование делал. А если принять во внимание, что для изготовления отдельных механизмов этого крыла был вообще отдельный завод выстроен…

Ребятишек из руководимого товарищем Мясищевым студенческого КБ жаба не душила — но студенты прекрасно понимали, что в стране — полная разруха, лишних денег на изготовление даже опытной машины им никто не даст. Но если воспользоваться тем, что уже было сделано и почему-то никому не пригодилось, то собственно денег как бы и не потребуется. То есть все же потребуется, но гораздо меньше — надо просто сообразить, насколько сложно приспособить это ненужное к своему проекту. И кто-то из этих ребят «сообразил». После чего один Владимир Михайлович поговорил с другим Владимиром Михайловичем — и из Казани в Москву привезли две пары крыльев от снятого с производства Пе-2. Большую часть авиационных приборов студенты поснимали с разбитых машин — а вот фюзеляж сами сделали (с небольшой помощью рабочих авиазавода в Филях). Проект-то был для кого курсовой, для кого — дипломный, поэтому все старались сделать очень быстро, чтобы в пару семестров уложиться. И почти уложились: в середине декабря сорок пятого года новенький самолет, получивший индекс «МАИ-2», взлетел с заводского аэродрома. Сначала очень невысоко взлетел, затем чуть повыше — и уже смог километра на два от аэродрома отлететь а затем вернуться и сесть. В конце января самолетик своим ходом улетел на аэродром ЛИИ в Стаханово, там где-то до конца апреля летал в разные стороны и на разной высоте. И, как оказалось, летал он очень даже неплохо. А еще лучше он взлетал и обратно садился. То есть взлететь он мог, как показали испытания, вообще с лесной полянки — и на ней же приземлиться. А если с этой полянки траву скосить — то такая полянка вообще самолетику казалась аэродромом высшей категории!

На очередном заседании спецкомитета, где обсуждались вопросы «доставки специзделий по месту применения», Владимир Михайлович (причем Петляков) рассказал на перекуре и о творении студентов Владимира Михайловича (уже Мясищева). Вроде как о забавной шутке рассказал, но с определенным умыслом: его-то жаба по поводу затрат на крыло Пе-2 все же изрядно поддушивала! А услышавший (хотя и не полностью) этот рассказ Иосиф Виссарионович поинтересовался:

— И во что такая шутка обойдется народному хозяйству?

— Если использовать уже налаженное производство крыла от Пе-2, то самолет без мотора будет стоить около ста двадцати семи тысяч рублей. А моторы… студенты поставили двигатель, снятый с И-16 старого, после капремонта, конечно — и с ним самолет полный цикл испытаний в ЛИИ прошел.

— А кто испытывал? — заинтересовался Сталин.

— Я, — ответил присутствующий на совещании товарищ Галлай. — То есть не один я, на нем почти все летчики ЛИИ покататься успели. Машинка в управлении исключительно проста, на взлете и посадке ведет себя спокойнее По-2, да и летит не особо быстро, можно пейзажами окрестными понаслаждаться… я имею в виду, что в управлении легкая, мелкие ошибки пилотажа прощает. Опять же, если привезти что-то срочно нужно, то на ней…

— А что в ЛИИ может так срочно понадобится, что за этим надо самолет отправлять? — удивленно поинтересовался Сталин.

— На ребята на этом самолетике в деревню за молоком летали, — усмехнулся остановившийся покурить рядом Петр Стефановский, — у нас часто молоко в магазин не привозили, а детям-то без молока нельзя.

— За молоком ли? — прищурясь, с улыбкой уточнил Иосиф Виссарионович.

— А не молоко в магазине нашем всегда в достатке, но спросом не пользуется.

— А это в какой деревне там аэродром завелся? — Сталин просто не сразу осознал смысл ответа Стефановского.

— А этому самолетику аэродром вообще не нужен. Любая поляна, дорога проселочная, разве что не сильно разбитая — он куда угодно сядет и откуда угодно взлетит.

— С двумя тоннами груза взлетит? Владимир Михайлович, а поподробнее про этот самолет рассказать можете? Кто вас вообще надоумил ее разработать? Она же в инициативном, как я понял, порядке…

— А это не моя машина, а Мясищева.

— Что-то не похоже на товарища Мясищева, — хмыкнул Сталин, — самолет небольшой, с одним мотором…

— А это не ОКБ делало, ее студенческое КБ под руководством товарища Мясищева сделало.

— Конкурента, значит, рекламируете, — усмехнулся Сталин.

— Нет, просто ребята практически без изменений взяли крыло от Пе-2, на оснастку для которого было несколько миллионов потрачено. Вот я и подумал: алюминия сейчас просто завались, так зачем заводу простаивать? Пе-10 всяко в старых цехах строить нее получится, так что место для этих самолетиков завод найдет легко…

— А что по поводу этого самолета думает ГВФ?

— А мы пока их спросить не успели. Это дипломный проект для двух студенческих групп, мы просто качество их знаний и умений проверяли, — ответил на вопрос Галлай. За диплом они все «отлично» от нас получили, а мнением ГВФ пусть теперь товарищ Мясищев интересуется.

— ГВФ пусть потом интересуется, — в разговор вступил товарищ Новиков. — ВВС считает, что такая машина в качестве легкого полевого транспорта будет весьма полезной. Мы сейчас вопрос прорабатываем о том, сколько нам таких машин заказать. Моторов с капремонта мы найти можем много, да они и с завода в новом исполнении в большом количестве доступны. Так что ГВФ пусть в очереди постоит.

— Товарищ Петляков, а сколько из завод в Казани производить сможет? Я имею в виду, без ущерба для выполнения программы по По-10?

— Сразу не отвечу. По крылу если, то Зеленодольск обеспечит максимум десять в сутки, а по фюзеляжу — надо с конструкторами вопрос проработать. В смысле, со студентами этими…

Петляков был прав: алюминия в стране действительно стало много. Не потому даже, что работало уже четыре алюминиевых завода, а потому, что в Германии большую часть таких заводов перезапустили и металлом немцы выплачивали репарации. Причем не только алюминием — но алюминий был очень важен. Потому что из него не одни только самолеты и провода делались, тот же двигатель Чаромского в разных вариациях из него же в основном делался. И делался в довольно приличных количествах: в наркомате судостроения оценили «комсомольскую» инициативу и приступили в производству рыболовецких суденышек и на многих других верфях. Правда «рыбаки» производились совсем не «комсомольские» или «хабаровские», просто мотор такой мощности почти на любое рыболовецкое судно подходил.

Да и не только на рыболовецкое, и не только на судно. Совсем уже «дефорсированная» четырехцилиндровая версия мотора на двести пятьдесят «лошадок» оказалась более чем подходящей для тяжелых грузовиков, экскаваторов и прочей техники, а то, что все эти моторы изготавливались на одном заводе, сильно помогло в плане высвобождения квалифицированных рабочих на соответствующих заводах. А это, а свою очередь, позволило и авиазаводам добавить квалифицированных кадров.

Специзделия в СССР пока не было, но носитель для него уже появился. Самолет Пе-10 привел в восторг как специалистов из ЛИИ, так и представителей УВВС: в процессе испытаний машина слетала из Монино к Владивостоку и вернулась обратно с грузом в девять тонн со скоростью в шестьсот с лишним километров в час. Без посадок слетала, правда с тремя промежуточными заправками на обратном пути. С двумя просто потому, что приспособленный под авиационный танкер Пе-8 поднимал всего пять с половиной тонн бензина.

У летчиков машина тоже восторг вызывала, но здесь уже не в силу выдающихся характеристик, а потому, что на самолете был оборудован нормальный туалет и небольшая кухонька, где можно было разогреть еду! А когда полет длится больше двадцати часов, такие мелочи становятся совсем даже не мелочами. Еще одно «новшество» летчики оценить все же не смогли: на самолет были поставлены германские катапультные кресла для членов экипажа. Немцы такие для своих реактивных самолетов разработали и вроде даже несколько раз успели их опробовать — но в ЛИИ благоразумно решили ради испытаний кресел самолет не ломать, а немецкая катапульта гарантированно кабину уродовала. Ну а Лаврентий Павлович в процессе «изучения потенциального носителя» высказался в том плане, что «если что-то пойдет не так, то экипажу катапульта уже не поможет».

Но пока все шло именно «так», и еще до завершения испытаний ВВС сделало заказ на восемьдесят бомбардировщиков. А на вопрос Сталина о дальности машин без дозаправки Лаврентий Павлович ответил просто:

— С Чукотки машины в Калифорнию слетают и вернутся без особых проблем, а из Мурманска и Вашингтон с Филадельфией и Нью-Йорком достанут. Машина, безусловно, отличная, но я не уверен, что из подобного рейса хоть одна машина из сотни вообще сможет вернуться, так что вопрос о дальности становится не особо актуальным. Да и пока у нас изделия нет нам важнее экипажи обучить на таких машинах летать, а товарищ Мясищев практически гарантирует, что года через два-три у нас машины будут куда как более хорошие.

— А… а причем здесь Мясищев?

— А притом, что он с наших мотористов не слезает, контролирует процесс разработки новых моторов, турбовинтовых. Конечно, и мы работаем, и товарищ Шахурин вопрос из поля зрения не выпускает, но вот в Совете Главных конструкторов именно он за параметры моторов отвечает. И именно он новые разработки и заказывает. Совет этот ему поручил параметры новых моторов, которые конструктора выдают, проверять. Во-первых, у него на заводе есть нужные стенды, во-вторых потому, что он откуда-то лучше всех знает что кому нужно и как этого добиться. Сейчас вроде Яковлев начал новый истребитель делать…

— Он их всегда делает. По-моему, он даже на горшке думает, какой бы ему еще истребитель придумать.

— Яковлев начал работы по новому истребителю исходя из параметров двигателя, которые ему дал Мясищев. Вот только двигателя такого у нас пока нет. И, по нашим данным, ни у кого в мире нет. Но Владимир Михайлович с двигателистами плотно пообщался, обсудил возможности и перспективы и уверен, что мотор к самолету Яковлева будет. И к самолету Гуревича.

— Я вроде слышал, что Шахурин хотел Гуревича с Микояном развести…

— Хотел. Но Михаил Иосифович его отговорил.

— Это как?

— Могу в деталях рассказать: я при разговоре этом присутствовал. Как разговор об этом зашел, Михаил Иосифович аж руками замахал: не надо Микояна выгонять! Он после провала проекта МиГ-9 мне вообще мешать перестал и в разработку больше не лезет, а хорошего завхоза где мне искать прикажете? Пусть Микоян остается: он заплату свою честно отрабатывает…

— Как он его назвал? Завхозом? — Сталин аж поперхнулся от смеха. — Ну, если он настаивает… а приличный самолет-то он стране дать сможет?

— Сможет, уже дает. То есть опять самолет под перспективный двигатель разрабатывает, проект уже макетную комиссию прошел.

— Опять двигатель… перспективный.

— Тут с двигателем есть определенные гарантии: товарищ Климов сейчас у себя налаживает производство сильно переработанного варианта британского мотора «Нин». Если не будет в срок готов двигатель Кузнецова, то самолет будет выпускаться с двигателем Климова. Характеристики машины буду похуже, но все еще вполне приемлемыми. Но мы пока не оставляем надежды на то, что и собственный двигатель у нас появится вовремя.

С двигателями вообще все получалось интересно. Например, товарищ Челомей — после демонстрации своих «самолетов-снарядов» руководству флота — очень интересно поговорил с товарищем Кузнецовым:

— Николай Дмитриевич, Алексей Иванович вам уже сообщил о нашем предстоящем заказе?

— Он сказал, по телефону сказал, что вы приедете и все подробно расскажете. Без деталей конечно, но упомянул, что это примерно о том, о чем мы с вами раньше беседовали.

— Ну да, ну да… Тогда слушайте, что мне, собственно, крайне желательно иметь. Мне нужен двигатель с тягой примерно в тонну, можно больше… до двух тонн. Но гораздо важнее не тяга, а цена двигателя: было бы идеально уложиться тысяч в пятьдесят.

— Я, после нашей предыдущей беседы, примерно прикидывал: там одних материалов будет примерно на такую сумму.

— Вот я и приехал, чтобы уточнить по поводу материалов. Для наших целей будет достаточно ресурса в полчаса, даже… в общем, пока нам будет достаточно, чтобы двигатель проработал пятнадцать минут.

— А потом его ремонт…

— Это двигатель одноразового применения, для самолета-снаряда.

— Одноразовый двигатель⁈ Но ведь…

— Противокорабельного самолета-снаряда.

— Да… несколько неожиданное предложение… но, думаю, можно попробовать. Товарищи из ВИАМа присылали материалы по термостойким сталям…

— Я думаю, что особенно термостойкие и не понадобятся, ведь при ресурсе в пятнадцать…

— Как раз стали и понадобятся: в авиадвигатели мы турбины ставим из других сплавов, довольно дорогих, а сталь — причем даже самая термостойкая ­– гораздо дешевле. Правда насчет пятнадцати минут я пока не уверен, это нужно будет на стенде проверять. Но попробовать можно и даже нужно.

— Это уже вдохновляет, тогда сразу еще два требования изложу. Необходимо, чтобы зажигание двигателя происходило буквально за доли секунды — это раз, и два — крайне желательно, чтобы двигатель выдерживал очень значительные перегрузки. Сейчас прорабатываются несколько вариантов пуска, с пороховыми ускорителями и по типу выстрела из миномета. Минометный старт изделия для флота выглядит предпочтительнее, но там перегрузки будут гораздо выше.

— Очень существенное замечание… при том, что турбины вообще-то на большие продольные перегрузки не рассчитаны.

— Именно поэтому я и не оставляю вам постановления Комиссии по вооружению. В принципе, оно уже готово, но просто глупо требовать того, что не может быть осуществлено в принципе. У нас есть и иной вариант применения двигателя, например запуск самолетов-снарядов с самолета. Но вот гарантированный мгновенный запуск практически на полную тягу — это требование остается.

Насчет постановления Владимир Николаевич говорил совершенно всерьез: оно действительно было «в принципе готово». Потому что за день до разговора с Кузнецовым у Челомея состоялся другой разговор:

— Мне доложили, что наши моряки весьма впечатлены тем, как ваши изделия наводятся на цель.

— Это было сделать не очень сложно, все же авиационная электроника у нас сейчас весьма неплоха. Но то, что изделие легко сбирается штатными средствами кораблей, не позволяет на него рассчитывать всерьез. А если речь идет об авианосце, который прикроют истребители, то смысла пускать по нему такие самолеты-снаряды вообще нет.

— А еще мне доложили, что у вас есть интересные предложения по этому поводу.

— Совершенно верно, Иосиф Виссарионович. По нашим расчетам использование современного турбореактивного двигателя позволит самолету-снаряду лететь к цели уже со сверхзвуковой скоростью и шансы ее сбить в этом случае у противника резко упадут. Сейчас прибористы разрабатывают схемы управления, позволяющие изделию перед попаданием в цель совершать довольно интенсивные маневры, моряки говорят, что существующие противовоздушные орудия просто не успеют на него наводиться.

— А посему вы до сих пор не приступили к разработке таких изделий? Ведь реактивные двигатели у нас уже выпускаются.

— Причин две. Первая — существующие двигатели слишком дорогие…

— Это, нам кажется, в данном случае не столь важно.

— Важно другое: они дорогие потому что их довольно трудно делать, требуются специальные ­ и очень дорогие — материалы, которые дорогими получаются потому что их тоже трудно изготовить и их просто мало. Поэтому мы не сможем производить нужное флоту количество таких самолетов-снарядов.

— Да, это действительно важный момент, хорошо, что вы и об этом подумали. А вторая причина?

— Вторая причина уже чисто техническая: нынешние двигатели слишком большие, слишком… толстые. Я разговаривал с товарищем Кузнецовым, по его мнению в принципе возможно разработать реактивный двигатель диаметром в пределах сорока сантиметров — но это совершенно новая работа, которую просто невозможно проводить в инициативном порядке.

— Тоже резонное замечание. Вам требуется постановление военно-промышленной комиссии? Можете считать, что оно уже готово.

— Пока такое постановление не нужно. Для двигателя самолета-снаряда есть еще несколько специфических требований, и — чтобы не выглядеть безответственным болтуном — я бы хотел у того же товарища Кузнецова предварительно выяснить, возможно ли вообще создать мотор, таким требованием удовлетворяющий. То есть имеются требования обязательные, крайне желательные и те, которые было бы неплохо тоже удовлетворить если получится.

— Ну хорошо, сколько времени вам понадобится на переговоры с товарищем Кузнецовым?

— Я к нему в Уфу слетаю завтра же, думаю, что ему тоже какое-то время потребуется для обдумывания моих предложений. Возможно, и на проведение каких-то исследований…

— Ну что же, товарищ Кузнецов в доработке мотора ЮМО показал, что работать он умеет. Время на проработку вопросов… и средства, в разумных пределах конечно, мы ему предоставим. А вы… вы держите меня в курсе этой работы. Мне товарищ Трибуц говорил, что любому авианосцу хватит парочки ваших самолетов-снарядов… если они до него долетят.

— Думаю, что он несколько преувеличивает, но есть надежда, что пяток попаданий скорее всего его отправят на дно…

Перед Новым годом, на совещании, посвященным планам на следующий год, нарком авиапрома поинтересовался у главкома ВВС:

— Александр Александрович, я давно спросить хотел: почему ВВС не заказывает перехватчики Поликарпова? Ведь машина получилась и в управлении простая, и по скорости, похоже, любого иностранца она превосходит. А у нас завод недозагружен…

— Алексей Иванович, нас машина не устраивает. Как вариант на самый паршивый случай она, конечно, и пригодилась бы… Как я понимаю, Николай Николаевич ее делал из того, что было. А был у него единственный мотор на полторы тонны тяги — поэтому и машину он сделал… соответствующую. С минимальным лобовым сопротивлением, крошечную — и характеристики по скорости, скороподъемности, по маневренности получил действительно выдающиеся. Но — маленький у него вышел с таким мотором самолетик, топлива в него вмещается на полчаса полета, а боеприпасов — на две-три секунды стрельбы. Я понимаю: перехватчик судного дня у него вышел, и если бы был приказ любой ценой остановить бомбардировщик с американской бомбой, то летчики наши на таких ястребках его бы остановили. Остановили бы, но назад вернулись бы хорошо если двое из десятка. Один бомбардировщик остановили бы, или два, или, возможно, полное звено — но у американцев таких бомбардировщиков уже тысячи!

— Но, как я слышал, бомб таких у них хорошо если пяток всего наберется.

— Верно, но запустит супостат пару сотен своих Суперкрепостей — и как мы угадаем, какие бомбу тащат, а какие так, проветриться вышли? Валить нужно всех! А для этого нужно, чтобы истребители гарантированно… ну, с большой вероятностью, могли бы домой вернуться и, перезарядившись, снова работать полетели.

— А если…

— Я все же договорю. Для этого нужно, чтобы встретили они эти «крепости» достаточно далеко, так далеко, чтобы у них осталось время на второй полет. Ну,это очень примерно, конечно, я все же утрирую — но нам нужен истребитель, который может не на двести километров от аэродрома летать, а минимум на пятьсот-семьсот. А лучше — вообще на тысячу. Сейчас у Гуревича подходящая машина вырисовывается, что понятно: мотор-то у нее чуть не вдвое мощнее, самолет нормального размера сделать можно и бензина в нее залить побольше.

— Керосина.

— Да хоть мазута! Машина полетит на тысячу километров… должна полететь, а скоростные характеристики у нее почти такие же, как и у машины Поликарпова, вечная ему память. Да, он в бога веровал всерьез, я думаю к товарищу Сталину пойти с предложением памятник ему поставить на кладбище…

— А к Сталину зачем? НКАП деньги на это найдет.

— Ко мне еще один грек наш подходил давеча с проектом, ангела он на памятнике изваять хочет. Вроде как и про небо, а крылья не самолетные, ангельские — как бы кто не начал гадить, писульки клеветнические в ЦК писать. Сам знаешь, кто у нас такие писульки любит. Поэтому хотелось бы у товарища Сталина одобрение получить. Пойдешь со мной?

— Пойду. И Петлякова возьмем: он Николая Николаевича сильно уважал, наверняка поддержит. Ильюшина — он с ним давно дружил крепко, Сухого…

— Нет, толпой к нему идти неправильно будет, нас двоих хватит. А с конструкторов своих ты подписи собери на письме в поддержку проекта Меркурова.

— Что, сам Меркуров ангела для Николая Николаевича изваял?

— А ты у нас других греков знаешь? Сергей Дмитриевич сказал, что греку памятник грек должен ставить.

— А разве Поликарпов греком был?

— Предок его давний, монах Поликарп вроде из греков был. Но точно никто не знает, лет шестьсот уже прошло с той поры. Да и не важно все это, у нас, небось, у каждого какой-то грек в предках был, или вообще монгол… ладно, про самолеты: МиГ, как ни крути, был машиной Николая Николаевича, ничего умного у него сами не сделают. А Челомей твой слишком уж работой на моряков занят, ему не до истребителей. Подумай вот о чем: если Челомею отдельное КБ сделать — только по самолетам-снарядам, а тех, кто истребителями с Поликарповым занимался, Гуревичу передать, то они ему сильно помогут нормальную машину сделать. Я все понимаю — но мне плевать как машину назовут, мне надо, чтобы она летала нормально!

— Разделить конструкторов… я думал об этом, а где денег на новое ОКБ взять?

— УВВС с деньгами поможет. Немного, но для начала хватит, а мы еще Голованова к этому подключим — уговорим копейку нужную на это дело выделить.

— А почему Голованова?

— Во-первых, Иосиф Виссарионович его выслушает. А во-вторых, Челомей твой к нему уже приходил с идеей самолеты-снаряды с дальних бомбардировщиков запускать.

— Почему к нему?

— Я его туда отправил. Идея неплохая: если такой снаряд с самолета запускать, то вроде можно его даже на тысячу километров от точки пуска отправить. По словам Челомея если Кузнецов свой двигатель на две тонны придумает, то на тысячу можно будет доставить уже пару тонн. Но вот вопросы проведения испытаний — это не ко мне. То есть ко мне, но детали именно с АДД обговаривать нужно, я в эти дела не лезу, поскольку разбираюсь в них не очень. Ну что, поделишь КБ Поликарпова? Если в принципе согласен, то в план сорок шестого это сейчас и запишем.

— Записываем, но пишем «рассмотреть вопрос о выделении направления самолетов-снарядов»… Сам понимаешь, с кондачка такие вопросы решать…

— Согласен. Ну что, перекур закончен? Пошли работать…

У бабочек крылья махать могут очень заметно, они, как известно, и ураган в Техасе учинить легко могут. Причем такой ураган, который даже с дороги паровоз свалить может. Но когда ураган закончится, другие поезда поедут по тем же самым рельсам. По тем же самым рельсам но другие.

В конце марта сорок шестого года новенькое ОКБ товарища Челомея обосновалось в подмосковном Реутове. То есть была выделена территория для размещения этого КБ, даже здание какое-то… дореволюционное. Но были выделены и деньги, и материалы для того, чтобы и здание из дореволюционного превратилось в современное, и на постройку жилья работникам, и даже на обустройство какого-то «соцкультбыта» в городе. Но главным в этом «переезде» было то, что было выделено оборудование для нового экспериментального завода, на котором идеи конструкторов Челомея предстояло превращать в реальные изделия. Ну да, новый завод выстроить, причем завод не по выпуску табуреток, а по изготовлению сложнейших хорошо и далеко летающих изделий — дело не самое простое и совершенно не быстрое. Но и передача мощнейшего авиационного КБ в другое, с иными «традициями работы» — тоже процесс не мгновенный. Но и «в процессе» определенные результаты дающий. Очень интересные результаты…

Глава 11

Первым результатом передачи существенной части КБ Поликарпова Микояну и Гуревичу стал долгожданный истребитель немедленно запущенный в производство под индексом «МиГ-15». Как сказал по этому поводу товарищ Микоян (который Артем Иванович) «стране неважно, как называется самолет». И стране это действительно было неважно, а то, что машина от Поликарповского перехватчика отличалась лишь креплением двигателя, да и то лишь потому, что двигатель другой в него поставили, мало кому было интересно. То есть почти никому это было неинтересно, однако лишь почти — и Иосиф Виссарионович не удержался от того, чтобы «знаменитого авиаконструктора» макнуть мордой в грязь. Он всего лишь вежливо поинтересовался, почему для замены (или просто для проведения профилактики) двигателя самолет нужно разобрать на две части…

Вообще-то разбирать самолет с двигателем «Нин» (или даже с Климовским ВК-1) приходилось по одной простой причине: в предусмотренный на перехватчике технологический люк легко доставался мотор Соловьева диаметром в метр, а вот новый мотор диаметром в сто тридцать сантиметров через него достать уже никак не получалось. Не получалось без потери прочности фюзеляжа и расширить этот люк, поэтому конструкторам пришлось поизгаляться. Очень быстро изгальнуться: сроки правительство поставило очень жесткие, но поликарповские инженеры свою разработку уже хорошо знали и работу выполнили очень быстро. Заранее имея в виду, что такое решение — временное, только на установочную партию. И, все же, на первые серийные самолеты: товарищ Сталин «очень попросил» к параду на седьмое ноября «подготовить хотя бы полсотни машин».

«Просьбу товарища Сталина» выполнить оказалось не очень-то и сложно: в Москве уже поликарповский перехватчик делали, вся оснастка была готова, да и рабочие на заводе в целом понимали, что и как делать нужно. Опять же, с алюминием в стране стало довольно неплохо…

А вот взаимоотношения авиаконструкторов опять обострились. По простой причине: истребитель в ВВС многим понравился, к тому же у летчиков была полная уверенность, что самолет плохим уж точно не будет (все же знали там все, что это — машина «короля истребителей») — и поставили перед Минавиапромом задачу быстро наладить не просто серийное производство, а производство очень массовое. Потому что в руководстве ВВС знали что «супостат спит и видит, как на Москву бомбу сбросить», а чтобы это предотвратить, истребителей нужно очень много. И товарищ Шахурин принял «волевое решение» наладить выпуск истребителя в Новосибирске — а это решение «отбирало» завод у Яковлева.

Александр Сергеевич по этому поводу очень обиделся и на наркома, и на товарища Микояна лично (хотя от Микояна во всем этом деле была лишь одна буква в названии истребителя) — и он нажаловался на «произвол» Иосифу Виссарионовичу. А такие жалобы — они страшны непредсказуемостью результата. Но настолько непредсказуемых последствий вообще никто ожидать не мог (и даже сам Сталин удивился, когда скандал закончился). А вот сам процесс оказался для нескольких сугубо «посторонних наблюдателей» весьма занимательным.

Очень занимательным, поскольку про истребитель всем было понятно, что его в серию пускать абсолютно необходимо. А в Новосибирске, после того, как поршневые самолеты Яковлева стали не нужны, завод все равно простаивал — но Александр Сергеевич сказал, что он его загрузит своими «учебными машинами». Не Сталину сказал, то есть не лично Сталину, а на очередном заседании Совета Главных конструкторов. Но Сталин-то стенограмму заседания в тот же день получил и с большим интересом ее изучил:

— Александр Сергеевич, — с усталым видом старался объяснять ему министр (уже министр) авиапрома, — с выпуском учебных машин прекрасно справляется выделенный вашему КБ завод в Саратове.

— В Саратове строят реактивные машины, а я говорю о поршневых!

— А Як-18 уже выпускает Ленинградский завод, и ему поручено подготовить оснастку для производства этой же машины в Семеновке.

— Ну да, в далекой деревне на Дальнем Востоке… они там настроят… ДОСААФ готов заказать по две тысячи восемнадцатых Яков в год! К тому же в Новосибирске Як-11 выпускать можно на уже отлаженном производстве.

— А Як-11 прекрасно и в Саратове выпускается. Что же до возможного заказа от ДОСААФ, то он, честно говоря, сейчас невозможен: у них просто денег нет для подобных заказов. А те две сотни, на которые у них деньги могут найтись, пока и в Ленинграде прекрасно изготовят. А когда выпуск самолета наладят в Семеновке, то ленинградское производство переведут уже на Харьковский авиазавод.

— Но в Харькове… Мне товарищ Хрущев обещал, что Харьковский завод будет производить мои реактивные машины, и места для Як-18 там просто не останется!

— Товарищ Хрущев не может что-то обещать лишь что-то, к авиапрому не относящееся. И в Харькове ваши реактивные самолеты выпускаться не будут, они вообщебудут выпускаться лишь до конца следующего года.

— А киевский завод…

— Александр Сергеевич, решения о том, на каком заводе что производить, принимать не вам. Вам выделены уже три завода, даже четыре — вот и займитесь налаживанием производства на них! И поменьше слушайте товарища Хрущева…

Иосиф Виссарионович, прочитав стенограмму, на перед заседанием комиссии Спецкомитета поинтересовался у Шахурина:

— А что такого товарищ Хрущев наобещал товарищу Яковлеву? Такого, что вы буквально из себя вышли?

— Товарищ Хрущев слишком активно вмешивается не в свои дела. Он потребовал вернуть в Харьков и Киев все оборудование авиационных заводов, якобы эвакуированное в другие города.

— Что значит «якобы»? Что именно вы подразумеваете под этим словом?

— Товарищ Хрущев предъявил в МАП списки оборудования, которое он в сорок первом году приказал эвакуировать, но на самом деле большая часть этих станков осталась на оккупированной территории. В том числе и потому — это вы можете у Лазаря Моисеевича уточнить — что планы эвакуации, которыми Никита Сергеевич и руководил, были полностью сорваны. Сами же прекрасно знаете, что в Харькове под руководством Хрущева даже завод по выпуску тяжелых минометов фашисту оставили. Так вот, он требует от МАПа немедленно вернуть станки, которые частью были по его же приказу — правда другому — уничтожены или просто оставлены. Грозит страшными карами за невыполнение своих распоряжений… товарищу Петлякову грозит чуть ли не расстрелом: он считает, что Пе-10 сейчас делаются на вывезенном из Харькова оборудовании.

— А на самом деле?

— В Казани пара десятков станков, вывезенных из Харькова, действительно используются, но Хрущев требует вернуть и станки, которые в Казани же и были изготовлены под производство Пе-8, а теперь с их помощью и «десятки» строят. Мне Владимир Михайлович уже официальную жалобу написал, ведь если у него эти станки заберут, то выпуск Пе-10 просто остановится.

— А какие самолеты товарищ Хрущев хочет увидеть в производстве на Харьковском заводе?

— По плану министерства там со следующего года должен начаться выпуск Як-18…

— То есть он сейчас хочет вместо атомного бомбардировщика производить учебный самолет для аэроклубов? Так… — Иосиф Виссарионович вздохнул и продолжил уже спокойным голосом:

— Эти… требования — они в каком виде были? Устные или в форме приказов?

— В форме решения комиссии ЦК.

— А вы эти решения опротестовали?

— Конечно, у меня переписка по этим вопросам уже на толстую папку…

— Вы мне эту папку принесите… сегодня же принесите. И давайте перейдем в рабочим вопросам: как у нас обстоят дела с постановкой на производство Пе-10?

На авиазаводе в Казани было закончено, наконец, строительство нового сборочного цеха, а котором на стапелях собирались сразу восемь огромных машин. Второй такой же цех еще строился, и строился с заметным отставанием от плановых сроков — но задержка никак не могла быть наверстана: для окон нового цеха просто не было стекла. Стекла во всем Союзе катастрофически не хватало, и для Казанского завода оконное стекло было заказано вообще в Германии — но это стекло куда-то «бесследно исчезло» по дороге, и проведенное силами МВД расследование обнаружило, что стекло это «исчезло» во Львове, Шепетовки и Виннице, причем приказ о передаче стекла «на восстановление освобожденных городов» был подписан председателем Совмина Украины. Вроде бы не самое страшное нарушение принятого порядка, но Владимир Михайлович не побоялся доложить о нем лично товарищу Сталину…

Вообще у Петлякова работы было настолько много, что домой он чаще всего приходил уже ночью, и иногда вообще на ночь на работе оставался: постановление Комиссии ВПК о налаживании массового производства Пе-10 заставляло людей работать не щадя сил. Простое такое постановление: обеспечить темп производства минимум десяти машин в месяц до конца сорок шестого года. Хорошее постановление, и под него финансовые средства были выделены в требуемых объемах — но если в цеху можно разместить только восемь стапелей, на котором самолет собирается не менее семи недель, то выполнить задачу становится невозможным.

Почти невозможным: сейчас и все технологи завода, и вообще все, кто хоть что-то мог придумать для ускорения производства, работали буквально на износ. И определенные успехи уже просматривались, ведь изначально срок нахождения машины на стапеле составлял вообще два с половиной месяца. Но сократить этот срок только «технологическими» способами больше уже не удавалось, и вся надежда было на конструкторов. То есть она вдруг появилась…

Надежда на сокращение срока строительства самолета путем «незначительного изменения конструкции» появилась после того, как на очередной «летучке» молодой парень, переехавший в Казань из Москвы (из числа «не захотевший работать под Микояном» инженеров КЮ Поликарпова) сделал интересное предложение:

— Владимир Михайлович, а что если немного поменять конструкцию самолета?

— Что вы имеете в виду? Конструкция, конечно, постоянно дорабатывается, главным образом по результатам испытаний и эксплуатации…

— Я попрошу меня не перебивать пару минут. У Николая Николаевича я работал над истребителями, конечно, и моего опыта недостаточно, чтобы сразу предлагать готовые решения для больших машин. Но моей работой была проработка технологического люка для моторного отсека, и я даже премию получил за то, что придумал, как не ослабить набор фюзеляжа в полете при том, что на земле треть продольного набора по сути дела выключается из силовой схемы. Так вот, разработанные мною по заданию товарища Поликарпова стрингерные замки обеспечивают сохранение продольной прочности силовых элементов набора фюзеляжа, не уступающие прочности неразрезных элементов, а весит каждый такой замок… для реактивного истребителя, конечно, на лонжеронах менее полутора килограммов, а на стрингерах около четырехсот граммов.

— И что вы хотите этим сказать?

— Я думаю, что если секции фюзеляжей сделать короче и на стапеле просто соединять их подобными замками, то эти секции можно будет полностью собирать в старых цехах, а окончательная сборка фюзеляжа на стапеле сократится с двух недель до буквально пары дней. И для установки всего оборудования в полностью собранный самолет его можно будет уже со стапеля снимать и, как поступают с кораблями, достраивать машину уже не на стапеле, а… да хоть на открытой площадке.

— Интересное предложение, но на машине больше восьмидесяти стрингеров и каждый такой стык вес увеличит уже килограммов на сорок? Если машину поделить на десяток секций, то в сумме почти полтонны наберется…

— Ну… да. Но если другим способом быстро увеличить выпуск машин не получается, то не лучше ли делать машины чуть похуже, но в достаточном количестве чем… чем делать их втрое меньше плана?

— Лучше делать машины не похуже, но общая идея выглядит интересно. В конце концов Гуревич вообще ваш истребитель пополам поделил… Раз вы инициативу проявили, то займитесь ее проработкой. Вам выпишут командировку на… на старое место работы, разберитесь, что там ваши бывшие коллеги придумали такого, что прочностные характеристики фюзеляжа на месте стыковки сохраняются… или не сохраняются. И насколько не сохраняются: я после летучки свяжусь с товарищем Шахуриным, он командировку согласует. Что лицо у вас такое кислое? Разругались с коллегами перед переводом к нам?

— Нет, не разругался… у меня жене рожать где-то через неделю, а если я зарплату вовремя…

— Надо было раньше говорить: жена рожает — это очень важно. Но мы специально выделим матпомощь от профсоюза, и даже сиделку подыщем на первое время. Так что в командировку отправляйтесь со спокойным сердцем…

Однако командировка в Москву для этого инженера получилась неожиданно короткой: бывшие коллеги с радостью встретили старого (хотя и очень молодого) товарища, в проблему вникли… Сообщили, что методику расчета стыка им составил «сам Мстислав Всеволодович», быстренько с помощью этой методики просчитали параметры стыков «большого фюзеляжа» и пришли к однозначному выводу: «не выйдет». Потому что в МиГе это стык работал «на сжатие», а в Петляковской машине большая их часть получится «на растяжение». И Владимир Михайлович, получив такой ответ, лично отправился в Москву…

Попутно (и вообще-то против своей води) ему пришлось доложить «лично товарищу Сталину» о причинах «гарантированного срыва планов» — но этот доклад имел довольно серьезные последствия. В принципе, для Казанского завода (и лично для товарища Петлякова) позитивные: какие восстанавливаемые города или заводы остались без оконного стекла, Владимира Михайловича вообще не интересовало — зато, хотя план и был сорван, появились веские основания считать, что на выпуск десяти машин в месяц завод все же следующей весной выйти сможет.

А в «частной беседе» с Мстиславом Всеволодовичем Келдышем он договорился о том, что из института Келдыша в Казань приедет, хотя и не очень надолго, группа математиков, которые постараются найти решение очень непростой проблемы секционной сборки самолетов. То есть все же нее Пе-10, с этой машиной все было в общем-то понятно — но КБ усиленно занималось проработкой следующего проекта: в КБ товарища Климова шла усиленная разработка турбовинтового двигателя на пять тысяч лошадиных сил. Лишь немного более мощный, чем используемый на Пе-10 бензиновый Рыбинского завода, но с ожидаемым весом в полторы тонны вместо трех с лишним. А это и более шести тонн экономии веса всей машины, и крыло можно было сделать «попроще и полегче». А главное — все же «лишних» четыре тысячи сил на взлете позволяют грузоподъемность самолета прилично увеличить — а, следовательно, больше топлива взять. А если учесть, что двигатель и топлива должен потреблять почти на четверть меньше поршневого…

Вообще-то турбовинтовыми моторами занималось довольно много конструкторов. И первым придумать работоспособный двигатель сумел Павел Соловьев. А попробуй тут не суметь, если товарищ Мясищев буквально стоит за спиной и палкой лупит за мельчайшую задержку в работе. Правда получившийся мотор никого из конструкторов особо не впечатлил, и не из-за технических характеристик, а из-за крайне низкой надежности. Очень сильно «дефорсированный» вариант мотора (всего-то в триста «лошадок») заинтересовал лишь товарища Камова: все же триста лошадей на двести пятьдесят килограммов — это было вполне прилично, а на «половинной» мощности мотор выдерживал (причем все четыре опытных мотора выдержали без малейших замечаний) и пятьсот часов непрерывной работы. Сейчас эти же двигатели были поставлены на ресурсные испытания по части гарантированных циклов работы — но уже достигнутые значения были весьма интересны и два опытных двигателя были уже переданы в КБ Камову. Он попросил еще два: у них в КБ шел «напряженный спор по выбору оптимальной конструкции», и — после разрешения от Шахурина — они принялись строить два принципиально разных вертолета. Одномоторных, но иметь «запасные моторы» оба крайне желали.

Но результаты их работ ожидались (в соответствии с планами все же) не очень скоро, а вот изготовить требуемое товарищу Сталину количество самолетов к параду было суровой необходимостью. А если стране что-то очень нужно, то оно, как правило, появляется. Рано или поздно появляется — а в сорок шестом году оно, это нужное, появилось даже «досрочно»: к седьмому ноября для демонстрации во время воздушной части парада было изготовлено не пятьдесят, а почти в полтора раза больше реактивных истребителей МиГ-15. Изготовлено, облетано, даже «передано в строевые части» — то есть на аэродроме ЛИИ успели подготовить для каждого самолета умеющего на этом самолете летать пилота. И все было счастливы — пока утром седьмого воздушный парад из-за паршивой погоды не был отменен.

Откровенно говоря, отмене воздушного парада обрадовались почти все авиаконструктора, кроме, разве что, Микояна: Артем Иванович надеялся, что «товарищ Сталин обратит внимание на созданный под его руководством истребитель». Очень надеялся, ведь ему почему-то резко сократили «список доступных благ», а брат на просьбы о помощи лишь недовольно морщился и ничего не делал. То есть один раз попытался что-то сделать — это когда Артема Ивановича исключили из Совета Главных конструкторов — а после этого лишь говорил «занимайся своими делами и не приставай». Конечно, Артем Иванович брата все же дожал, и тот пояснил свое поведение:

— Иосиф Виссарионович сказал, что — всего лишь директор КБ, должность у тебя такая.

— Горбунов тоже директор!

— Владимир Петрович официально числится директором ОКБ и заместителем Главного конструктора, а ты — просто директор! Так что сиди на этой должности молча, пока товарищ Сталин не решил, что ты слишком уж много о себе мнишь. Ты думаешь, он не знает, что МиГи — это машины Поликарпова? Прекрасно знает, а КБ ваше вообще не разогнал потому что Михаил Иосифович — в отличие от тебя — в состоянии самолет разработать. Пусть на чужой основе, но все же…

— Мы и сами…

— Товарищ Гуревич сам. Все, я больше к Сталину за тебя просить не пойду.

Пожалуй, больше всех отмене воздушного парада радовался Владимир Михайлович Мясищев: его новый самолет уже летал, но вот выпускать его в полет над городом Мясищев считал очень опасным делом. Потому что новый бомбардировщик вообще под другой двигатель проектировался, и с двумя моторами ВК-1 он летал… неважно. То есть летал, и в ЛИИ испытатели машиной были довольны — однако у двигателей был серьезный недостаток: периодически лопасть горячей турбины отрывалась и куда она при этом может попасть, никто предсказать не мог. Понятно, что лопасть и на турбине в истребителе оторваться вполне даже могла, у МиГ-15 точно такой же двигатель ставился. Поэтому Владимир Михайлович был вообще против пролета реактивных машин над городом — и, похоже, небеса снизошли к его молитвам. Очень вовремя снизошли: на следующий день, когда МиГи разлетались по военным аэродромам, у одного мотор развалился. Летчик спасся, а самолет свалился в лес и никого не убил — но «звоночек прозвенел»…

Звоночек прозвенел очень громко: понятно, что товарищу Сталину об аварии немедленно доложили — и тот очень хорошо представил, что случилось бы, если самолет упал бы в городе. Ну а дальше все пошло «по традиционному сценарию»: товарищу Шахурину было «поставлено на вид», тот сделал соответствующий втык товарищу Климову, от Климова крепко досталось сотрудникам ОТК…

Сотрудники ОТК, зализав раны, подняли все протоколы приемки полуфабрикатов и составили серьезную такую телегу в адрес товарища министра, обвинив Электростальский завод в поставке «некачественного металла». Оттуда пришло «гневное опровержение» с утверждением, что металл делается в полном соответствии с инструкциями, предоставлений ВИАМом — но пока шла вся эта переписка, в ВИАМе сами занялись исследованием вопроса. И на состоявшемся очередном совещании «об устранении всего плохого в производстве» было предоставлено научное заключение, гласящее, что «лопатка рвется от переменных термических нагрузок во границам микрокристаллов»…

— То есть вы хотите сказать, что ничего поделать нельзя и лопатки и дальше будут отрываться? — злобно спросил Алексей Иванович.

— Я думаю, что можно попробовать ситуацию исправить, — тихо сообщил Сергей Тимофеевич Кишкин, — у нас Елена Андреевна, я Борисову имею в виду, — уточнил он, повернувшись к сидящим рядом коллегам, — по запросу товарища Соловьева занималась титановыми лопатками компрессоров.

— Мы говорим о горячей турбине.

— Да, сейчас и к ней перейдем. Титан она плавила в аргоне, в алундовых тиглях, и периодически мелкие частицы алунда попадали в расплав. Чтобы исключить дефекты в выплавляемых деталях, она придумала интересный способ: кристаллизация отливки проводилась погружением алундовой формы в расплавленный алюминий, причем погружением достаточно медленным для того, чтобы алундовые включения успевали попросту всплыть: подобным способом пользовались немцы во время войны… первой мировой войны, когда отливали заготовки стволов для своих конических пушек. Елена Андреевна, конечно, только общий принцип взяла, а всю технологию она сама разработала, поскольку материал принципиально иной. Но результат она получила прекрасный: тем самым в заготовках лопаток компрессора получались дефекты практически полностью исключить, а побочный эффект, возникающий при таком способе, заключался в том, что все микрокристаллы титана оказывались ориентированы строго вдоль лопатки. Понятно, что если рассматривать жаропрочные сплавы, то тут надо дополнительные исследования проводить и эксперименты ставить, но в целом — если… когда мы сможем получить подобную же микрокристаллическую структуру горячей лопатки, то вероятность ее отрыва уменьшится… значительно.

— Значительно — это на сколько?

— Это, думаю, на порядки: в моей лаборатории мы уже исследовали с десяток оборвавшихся лопаток, и на всех обрыв шел строго по поперечной границе кристаллов. А если поперечных границ не будет…

— Так, я, кажется, понял. Тогда вопрос: сколько времени вам потребуется на проведение таких исследований? И сколько времени будет нужно, чтобы подобную технологи. внедрить на серийных заводах?

— О сроках заранее говорить особого смысла нет, а, скажем, сметы на подобное исследование моя лаборатория предоставит до конца недели. Что же до внедрения на заводах… Такой подход потребует принципиально нового оборудования, особого обучения персонала… там довольно много тонкостей ожидается, так что, по моему личному мнению, было бы целесообразным для подобного производства выстроить отдельный узко специализированный завод. Сначала, думаю, небольшой, экспериментальный…

— На экспериментальный завод у нас, мне кажется, времени нет.

— Я не специалист по строительству завода, но, думаю, что постройка цехов потребует времени не меньше, чем нужно для проведение всех экспериментов и отработки технологии.

— Вы можете гарантировать, что лопатки рваться прекратят?

— Ну я же не господь бог, и даже не Госстрах. Теоретически прочность лопаток может вырасти в десятки и даже сотни раз, но даже если на практике мы увеличим из надежность хотя бы раз в пять…

— Ясно. Сергей Тимофеевич, министерство поручает вам вплотную заняться этим вопросом и для начала — кроме составления сметы на исследования — мы будем ждать от вам требования… общие, предварительные требования к будущему заводу. Сколько потребуется электричества, воды, прочего всего…

— Хорошо, я понял. Могу я задать еще один вопрос?

— Да, конечно, мы для этого здесь и собрались.

— У нас одновременно проводятся исследования… в самой начальной стадии проводятся по защите деталей горячего контура турбинных двигателей от быстрого окисления. Я могу в смету включить и затраты на проработку этих вопросов? Ведь сейчас даже если лопатки не обрываются, их все равно приходится заменять через максимум сотню часов работы…

— Включайте. Отдельной строкой, чтобы в крайнем случае мы могли это… несколько отложить. И постарайтесь все необходимое — я имею в виду сметы на работу и на завод… техтребования к заводу — предоставить в накро… в министерство до конца года. Тогда с начала следующего года в ВИАМе не будет хотя бы финансовых проблем. Сделаете?

Бабочки — они существа загадочные: знают, в какую сторону своими крылышками махать чтобы тем, кто летает, становилось лучше. Вежливое упорство товарища Петлякова в отстаивании интересов всего авиапрома работало куда как лучше, чем нахрапистое отстаивание интересов товарища Туполева или товарища Микояна товарищами Туполевым и Микояном. Просто потому, что Владимир Михайлович не старался сделать «лучше себе», а старался сделать лучше авиации Страны Советов. Не старался «по-большевистски» у кого-то отнять и поделить среди себя, а просто спокойно делал свою работу, не гнобя «конкурентов». И в результате Роберт Людвигович Бартини тихо и практически незаметно на восемьдесят шестом заводе в Таганроге к Новому году закончил сборку двух самолетов проекта Т-117. То есть двух прототипов, причем первый был изготовлен исключительно для проведения статических испытаний, а второй — на него лишь моторы осталось поставить. Новенькие АШ-73, и с ними «грузовик» должен был поднять целых двенадцать тонн и перетащить эти тонны на полторы тысячи километров. Вообще-то самолет мог перетащить танк Т-70, а вот Т-50 был для самолета пока тяжеловат — но ведь через год-два товарищ Климов построит свой мотор в пять тысяч сил, и вот тогда… И тогда Роберт Людвигович легко ответит на вопрос, зачем пол кабины и грузовая рампа спроектированы под нагрузку в шестнадцать тонн…

Глава 12

Казанский завод уже с весны сорок седьмого перестал справляться с плановыми заданиями. То есть после достройки второго сборочного цеха выпуск Пе-10 достиг плановых показаний, но на «старом» производстве начался массовый выпуск совершенно гражданских «МАИ-2» — и вот с ними у завода получалось не очень. В смысле, завод самолетиков делал столько, сколько товарищ Петляков товарищу Сталину и пообещал, даже чуть больше — по десять-одиннадцать в сутки, но ГВФ кричал «маловато будет» — и пришлось молодым выпускникам славного авиационного института налаживать производство этой же машины и в Воронеже. Правда, товарищ Вышинский, работавший как раз министром иностранных дел, вышел с предложением передать производство этого самолетика полякам: там товарищ Завадский очень им заинтересовался, то другой товарищ, к поляком имевший отношение более близкое, реализации предложения резко воспрепятствовал:

— Иосиф Виссарионович, я могу с уверенностью сказать, что уже через полгода после передачи в Польшу лицензии на производство этого самолета они начнут эти самолеты продавать кому угодно. Не говоря уже о том, что все технические новшества станут немедленно известны французам и британцам, а так же американцам.

— Товарищ Рокоссовский, вы же сам поляк, так почему не желаете помочь Польше?

— Я — гражданин Советского Союза, и считаю своей задачей защиту интересов СССР. А по поводу этого самолета могу сказать две неприятные для Польши особенности. Первая: уже сейчас Внешторг получил больше сотни заказов на этот самолет от… различных стран, и пренебрегать довольно приличной выручкой в валюте было бы для СССР неправильно. А про технические новшества я имел интересную беседу с товарищем Мясищевым, и он упомянул, вскользь так упомянул, что конструкция крыла не уступает, а в чем-то даже и превосходит лучшие зарубежные аналоги. Но те же британцы или американцы, даже получив в свое распоряжение готовый самолет, их воспроизвести не смогут: в машине используются некоторые материалы, разработанные в ВИАМ, и технологии их обработки и изготовления некоторых деталей крыла можно считать государственной тайной. А среди поляков — как бы товарищ Завадский не уверял в обратном — имеет место поклонение перед французами и британцами, и многие — главным образом инженеры — с удовольствием продадут им нашу секретную информации. Чтобы переехать туда на постоянное жительство. Это, к моему глубокому сожалению, неоспоримый факт, и доверять им — я не имею в виду лично товарища Завадского или товарища Берута — с моей точки зрения будет серьезной ошибкой.

— Было бы достаточно сказать только о гостайне… но вы правы: СССР и сам сумеет произвести достаточно этих самолетов. А если поляки хотят строить советские самолеты — пусть строят. Насколько я помню, товарищ Яковлев высказывает недовольство тем, что его машины в очень малых количествах производятся. Но раз уж ДОСААФ хочет получать больше учебных машин, то с увеличением выпуска Як-18Польша может серьезно нам помочь.

— И производство Як-11, — уточнил предложение товарищ Шахурин, когда через два дня Иосиф Виссарионович стал обсуждать с ним этот вопрос. — Учебные самолеты сейчас нужны во множестве, насколько мне известно, к ним большой интерес демонстрирует товарищ Ким и товарищ Мао, а собственных из выпуск все же ограничен…

— Кстати, а почему?

— Причин, собственно, две: в ВВС так до конца и не определились, на каких машинах они собираются готовить летчиков в училищах, но больше склоняются к использованию учебных реактивных самолетов. С другой стороны, у них просто нет сейчас достаточного числа инструкторов, да и техническая база училищ… ведь реактивные моторы пока требует частого и довольно непростого ремонта, а тут с кадрами просто беда-бедой. ВВС сейчас открыло два училища специально для подготовки толковых авиатехников, но в нужных количествах выпускники их них пойдут только через два года — а летчиков-то всяко обучать приходится.

— Мне сообщали, что в ближайшее время ресурс реактивных моторов будет резко увеличен.

— Будет, тоже примерно через два года: завод по производству турбинных лопаток уже строится, но… Сейчас только начались исследования по увеличению ресурса турбинных лопаток, и мы надеемся, что они дадут какой-то результат в течение года, однако твердой уверенности в этом нет.

— А зачем тогда строится отдельный завод для выпуска лопаток, если непонятно, будет от этого польза или нет?

— Зачем? Обычные, поршневые моторы выпускаются многими заводами, но свечи для моторов делают другие производства. А сейчас и выпуск поршней для моторов переводится на узкоспециализированные предприятия, и определенный эффект все же уже виден: цена продукции сокращается.

— Ну что же, объяснение хорошее. Так вы считаете, что в Польшу стоит передавать производство только машин Яковлева?

— Не передавать, а расширить их выпуск за счет польских заводов имея в виду поставки этой продукции в другие страны. А еще министерство считает, что целесообразно существенно нарастить мощности завода номер шестьсот. А конкретно — расширить его в части возможностей по ремонту авиамоторов. Пока в части ремонта, а позднее, возможно, стоит подумать и о собственном производстве. И еще… мне передали на рассмотрение просьбу полковника Лескина. Он просит рассмотреть возможность налаживания на заводе номер шестьсот тяделых десантных планеров.

— Лескин, Лескин… это из Восточного Туркестана? Зачем ему планеры?

— Товарищ смотрит в будущее с оптимизмом, он десант армии Мао на Тайвань считает неизбежным. По морю там плыть вроде не близко, а на планерах… Испытания показали, что Т-117 товарища Бартини может легко тащить за собой до шести таких планеров.

— Когда закончатся испытания Т-117?

— Летом, ориентировочно в августе. Но ВВС уже заказали двадцать машин, в министерстве решают вопрос о выборе серийного завода. Это опять же возвращает нас к вопросу о польских Яках…

С авиазаводами было все не просто. Очень непросто: хотя формально в СССР насчитывалось сорок семь авиазаводов, реально массовый выпуск самолетов могли обеспечивать чуть больше десятка. Да и то большая часть могла выпускать самолеты деревянные, точнее — машины довоенной разработки: не было нужного оборудования, да и с кадрами все было крайне неважно. Точнее, слово «неважно» можно было использовать лишь если очень хотелось приукрасить действительность: на том же Казанской авиазаводе больше половины рабочих были «мальчишками военного времени». И девчонками, причем последних было больше. Немного повзрослевшими и какого-то опыта набравшими, но все же…

Лучше всего с кадрами было в Ташкенте, но и там ситуация была далека от идеальной, поэтому Ташкентский авиазавод с огромным трудом (и с сильным отставанием от плана) переходил на выпуск так нужного стране Ил-12. Воронежский завод, которому было поручен выпуск М-12, за год смог произвести только два самолета и на сорок седьмой год скорректированный план предусматривал выпуск еще двенадцати — но им этот план был под угрозой срыва. Потому что даже имеющиеся кадры начали «утекать»…

И этому были веские причины: война закончилась — а жизнь особо лучше не стала. В особенности в городах: сохранялась карточная система, но даже по карточкам продукты получить иногда было крайне трудно — и довольно много рабочих при малейшей возможности уходили в деревни. Там тоже рай земной не наступил с окончанием войны, но по крайней мере в деревне было заметно посытнее.

И нарком (то есть министр, конечно же) на эту проблему внимание обратил очень серьезное. И не он один, товарищ Абакумов, например, предложил учинить определенные репрессии по отношению к подобным «бегунцам», однако Иосиф Виссарионович такую инициативу зарубил на корню. Просто потому, что понимал, что это приведет лишь к ухудшению ситуации: народ все равно изыщет способы «легального» бегства в деревню, но вдобавок еще и озлобится. А вот инициативу Алексея Ивановича он поддержал.

На самом деле это было инициативой Петлякова: тот еще в сорок втором для Казанского завода пробил создание так называемых «подсобных хозяйств»: относительно небольших сельских организаций, занимающихся «выращиванием продуктов» для работников завода. Не только зерна или овощей: оказалось, что в таком хозяйстве неплохо и рыба в прудах растет, и мелкая скотинка. Хозяйства эти были действительно небольшими, с десятком работников каждое — но так как этим работникам помогал весь завод, результаты их деятельности оказывались куда как солиднее (в пересчете на работника), чем даже в лучших колхозах. И не потому, что рабочие собственно завода «в учет не включались», а потому, что заводчане не в полях горбатились, а придумывали всякое, сельский труд делающее более продуктивным. Понятно, что во время войны времени и сил на такие придумки было крайне немного, но когда война закончилась и завод вернулся к «довоенному» режиму работы, времени на подобное творчество у людей стало больше. Да и возможностей — тоже.

К конце сорок шестого подобные «подсобные хозяйства» появились уже при каждом авиазаводе, и даже почти при каждом «вспомогательном» заводе авиапрома. А осенью Алексей Иванович создал в министерстве особый отдел, ведающий как раз такими хозяйствами. То есть вовсе не управляющий ими, а занимающийся обеспечением силами предприятий министерства этих хозяйств тем, что позволяет им продукты выращивать более эффективно. Потому что изобретенное на одном заводе может оказаться очень полезным для «подсобок» всех остальных, а если где-то выпуск такого нужного уже хоть как-то налажен, то, понятно, дублировать такое производство на других заводах и смысла не имеет, и — чаще — просто не получится из-за специфики производства на каждом предприятии. В принципе не получится: например, «газоразделительную машину», выпускаемую на моторном заводе в Молотове, вообще нигде больше повторить не могли — а Молотовский завод их мог делать по паре штук в сутки. Мог бы и больше, но почему-то никому больше они были не нужны…

В Молотове еще в войну приступили к выпуску специальных «холодильников» для инфракрасных датчиков ночных бомбардировщиков Дальней авиации, но не фреоновых, как на германских «прототипах», а на базе турбодетандеров. Потому что для фреоновых «никакого фреона не хватит» — главным образом потому, что фреон в СССР не производился в промышленных масштабах. И оказалось, что если эту — простую в конструкции, но весьма прецизионную — машинку слегка доработать, то она очень неплохо чистит генераторный газ от вредных примесей. И очень хорошо чистит газ уже светильный — так что производство было налажено относительно массовое. А затем кто-то в министерстве прочитал о том, что в Германии очень активно использовался — как раз для получения топлива к газовым поршневым моторам — уже биогаз, и тут все «как завертелось»!

Вот с чем-чем, а с дерьмом в стране проблем не было. То есть были проблемы, поскольку поголовье скотины за войну упало в разы. Но ведь в биотанки можно было не только навоз пихать — и специальным распоряжением товарища Шахурина эти «танки» начали строить почти в каждом подсобном хозяйстве. А полученный газ принялись «чистить» как раз с помощью турбодетандерных холодильников: на чистом-то метане мотор работает куда как лучше, чем на вонючей продукции биореактора. Настолько лучше, что окупает и расход электричества на работу турбодетандера. Но вот повторить выпуск таких «чистилок» на других заводах было просто невозможно — и такая же картина прорисовывалась и с другими «полезными для сельского хозяйства изобретениями».

Так, на заводе в Новосибирске приступили к выпуску небольших кормораздатчиков, в Омске — картофелекопалок, а на авиазаводе в Смоленске наладили выпуск силосов для комбикорма. Тоже небольших, но с погрузчиком, этот самый комбикорм высыпающим в бункер новосибирского кормораздатчика: «отдел подсобных хозяйств» все же неплохо координировал соответствующую работу предприятий отрасли. А на Харьковском заводе (который еще вообще для выпуска самолетов был совершенно не готов) зимой приступили в производству небольшого трактора: в Харьков из Германии по репарации привезли станки с мотоциклетного завода БМВ, а пока самолеты там еще даже делаться не начали, то чего оборудованию-то простаивать? Трактора, конечно, были так себе — но они были, а то, что маленькие да слабенькие, так и «подсобки» тоже не колхозами-гигантами являлись. Да к тому же на таких «малютках» даже школьники могли работать без особых проблем…

Но все же почти все такие «вспомогательные производства» запускались не столько для обеспечения «подсобок» инвентарем, сколько для производственного обучения «молодых кадров»: ведь если тот же трактор сломается в поле, то это будет, конечно, неприятно — но ничего особо страшного не произойдет. А если сломается самолет в небе…

По крайней мере, это было одним из аргументов, высказанных Шахуриным Сталину, и тот, подумав буквально несколько секунд, с доводом согласился. А затем спросил:

— А когда, по вашему мнению, молодежь научится достаточно, чтобы вопрос кадрового голода на заводах авиапрома исчез?

— Я думаю… я думаю, что никогда: отраслевые институты постоянно придумывают новые, более современные и в то же время более сложные технологии производства, так что процесс обучения кадров никогда не обеспечит полной достаточности. Да и объемы производства буду лишь расти — но в целом, по моему личному мнению, приемлемого уровня обеспечения квалифицированными кадрами мы года за два-три добьемся. То есть кадров все равно хватать не будет, но нам не придется эту проблему решать в режиме ошпаренной кошки.

— Как вы сказали? Ошпаренной кошки? Метко… и точно. К сожалению точно. Так что у нас с производством гражданских самолетов? Есть очень интересные — в финансовом смысле — предложения со стороны ряда государств о приобретении наших машин…

Предложения были действительно «очень интересные», причем — в определенном противоречии со словами Иосифа Виссарионовича — не совсем даже финансовые. Даже практически совсем не финансовые (хотя и о деньгах забывать не стоило). Перуанский президент Хосе Бустаманте-и-Риверо очень заинтересовался самолетами «МАИ-2», предлагая оплатить их поставку натуральным каучуком и другими очень нужными товарами. Очень нужными: перуанцы предложили поставки рыбы по исключительно низкой цене. Правда, собственно рыбы они предложили немного, но были готовы поставить просто невероятное количество рыбной муки, очень полезной, по словам отечественных животноводов, для откорма скотины…

— То есть, — добавил Иосиф Виссарионович, — мы можем поменять один самолет на рыбу в количестве, достаточном для питания двадцати тысяч человек в течение года. И даже жалко, что перуанцам там мало самолетов нужно, ведь сто машин мы за десять дней произвести можем.

— За двадцать, если конечно не возвращать режим военного времени…

— Если бы было нужно, то вернули бы — я и говорю, что жалко, что этого не требуется. А аргентинцы, хотя их предложения в чисто финансовом смысле менее интересны, но господин Перон доставку мяса, которым он хочет рассчитываться за самолеты, произведет на своих судах, что сейчас для нас весьма важно. Поставки, конечно, будут относительно невелики, но и они в свете грядущего неурожая лишними не окажутся. А товарищ Мясищев сказал, что мелкие доработки самолетов, которые просит аргентинское правительство, будет выполнить несложно. Так что для вас сейчас главным будет исполнение этих двух заказов точно в срок.

— А заказ Ирана? Он же был приоритетным…

— Он таковым и остается, просто в Иран поставки у нас расписаны… постепенные, а за океан нужно будет сразу крупными партиями отправлять. И нужно будет предусмотреть окончательную сборку самолетов на площадках заказчиков: насколько я узнал, их через океан перевозить будут без крыльев.

— Вероятно, потребуется и обучения их летчиков?

— Пока разговоров об этом Внешторг не вел, но вы правы это тоже нужно предусмотреть.

— За отдельную плату.

— Вы так считаете?

— На заводах министерства с обеспечением продуктами дела обстоят очень плохо.

— Хорошо, мы подумаем, как решить эту проблему…

Проблему прокорма рабочих решали на всех предприятиях, с разной степенью успешности, но решали. Очень интересно ее решал товарищ Челомей: времени на создание собственного «подсобного хозяйства» у него не было — и он просто заключил хоздоговора с несколькими подмосковными колхозами. Но договора были интересными: КБ Челомея для этих колхозов делало всякое мелкое оборудование с оплатой «натурпродуктом». Делалось всякого немного, так что и «приварок» рабочим и инженерам оказался небольшой — но все же его хватило на то, чтобы обеды на предприятии сделать для всех работников бесплатными.

Вроде небольшое «достижение», но оно внезапно оказалось весьма стимулирующим для инженеров КБ: никто особо после окончания рабочего дня домой не спешил. Потому что работы хватало — а если люди работали и вечерами, то и ужин бесплатный им полагался, а сэкономить дефицитные продукты для семьи каждый считал крайне полезным делом. Ну а то, что работа шла гораздо быстрее…

В конце мая сорок седьмого года прошли испытания нового самолета-снаряда с дальностью полета в двести пятьдесят километров. Относительно успешно прошли: те изделия, которые не развалились в полете, цель успешно поразили. А то, что два из трех на испытаниях развалились, никого особо не смутило: двигатели-то были абсолютно «экспериментальные», вообще «на коленке сделанные». Николай Дмитриевич Кузнецов обещал мотор «довести» где-то в течение года, однако у Владимира Николаевича возникла новая идея. Не на пустом месте возникла: все же самолет-снаряд с корабля запускался с помощью пары пороховых ускорителей и до запуска турбореактивного мотора набирал скорость весьма приличную…

Михаил Макарович Бондарюк из НИИ-1 успел разработать несколько прямоточных двигателей, и Владимир Николаевич решил, что такой двигатель для его изделия подойдет куда как лучше турбореактивного. Во-первых, он просто дешевле, а во-вторых, ему стартовые перегрузки даже при «минометном» запуске не страшны. Ну а в третьих — товарищ Челомей после проведения этих испытаний уже не верил, что мотор получится довести до нужных для подобного изделия кондиций. Не потому, что считал Кузнецова на такую доработку неспособным в потому, что «моряки» буквально потребовали реализации именно «минометного старта»: им здоровенная катапульта на палубе категорически не нравилась.

Им много чего не нравилось, и со списком претензий (оформленных как «предложения по улучшению изделия») они пришли к Шахурину. Ну а тот, со списком ознакомившись, решил некоторые вопросы у Челомея «уточнить»:

— Откровенно говоря, я не совсем понимаю, почему вы матросов этих не послали куда подальше. Даже мне видно, что их требования невыполнимы.

— Вы о чем конкретно?

— Я про отказ от катапульты. Ведь понятно, что пока самолет-снаряд не наберет нужную скорость…

— Скорость-то набрать несложно, нужно только ускорители взять помощнее и побольше.

— А вот это: «сократить размеры пусковой установки по ширине» — они хоть подумали, что крылья от самолета-снаряда меньше от этого не станут?

— Можно складные сделать, как на самолетах для авианосцев.

— Для хранения их в трюме такой вариант выглядит неплохо. Но перед пуском-то их все равно разворачивать придется!

— Можно их разворачивать уже после того, как пороховые ракеты отведут машину подальше от корабля.

— Это невозможно! При пуске будут такие перегрузки…

— Иван Алексеевич, мне потребуется полигон на месяц, пяток тестовых изделий для бросковых испытаний, из специального оборудования — пара кинокамер, снимающих со скоростью кадров в сто-двести в секунду. Я уверен, что эта задача вполне решаемая, у меня есть уже общие представления как это сделать, и потребуются лишь небольшие дополнительные исследования.

— Насколько небольшие?

— Затраты на них я уже обрисовал, времени… месяц на изготовление тестовых образцов, месяц на испытания. Но зато после их завершения… Самолет-снаряд можно будет запускать минометным способом из контейнера, в котором он хранится, или даже производить холодный пуск при сбросе с самолета. с бомбардировщика, я имею в виду что-то вроде Пе-10. По габаритам, если крылья сложить, изделие даже в бомбоотсек «Петлякова» поместится. Да что там, в Пе-10 три ракеты разом поместятся!

— А если двигатель опять развалится?

— В НИИ-1 у товарища Келдыша есть почти готовый двигатель, который развалиться в принципе не может. То есть может, если слесарь криворукий на сборке попадется, вдобавок слепой и в стельку пьяный. Я параметры двигателя посмотрел — получается, что при нынешнем весе самолета-снаряда он свои четверть тонны полезной нагрузки унесет километров за пятьсот.

— А если потяжелее изделие сделать?

— По предварительным прикидкам — я опять под параметры Пе-10 прикидывал — при стартовом весе в десять тонн две тонны можно будет отправить… при высоком старте, то есть километров с двенадцати над землей… в общем, на пару тысяч километров где-то. Минимум.

— Вот что, Владимир Николаевич, вы ко мне завтра, часикам к двух, зайдите. Или пришлите кого-нибудь, я вам приказ о проведении работ по машине со складным крылом подготовлю. Только учтите: я приказ сильно в общих чертах сформулирую, так что если вы попутно сделаете машину для воздушного старта, да еще с дальностью километров под тысячу… в общем, за такую самодеятельность вас никто не накажет. И в растрате государственных средств не обвинит. То есть вы, конечно, сразу растрачивать не начинайте: сначала принесете мне «промежуточные результаты», с указанием путей дальнейшего машины совершенствования, мы это обсудим, поругаемся конечно — и друг с другом, и с представителями флота и ВВС. Ну, надеюсь, вы поняли: бюрократия — наше всё.И… лучше все же сами зайдите, а с Мстиславом Всеволодовичем я тоже, думаю, к этому времени побеседовать успею…

В стране жрать нечего — а авиаторы всякие самолеты придумывают, тратя на это огромные деньги! Впрочем, со жратвой все же стало во второй половине лета полегче: и с частных огородов урожай подоспел, и «заграница нам помогла». Немножко, и далеко не бесплатно — но помогла. И — главное — «заграница» решила, что и дальше помогать будет. Потому что маленькие дешевенькие самолеты — это не только удобный транспорт, но и веская прибавка уловов (для Перу) и урожаев (для Аргентины). С уловами все ясно было: с самолета косяки перуанской хамсы видны прекрасно, корабликам теперь впустую сети в море мочить не приходится. А с урожаями все было несколько сложнее, но тоже объяснимо: вредителей в полях много, а с неба так удобно этих вредителей геноцидить с помощью ДДТ! А так как распылители химиката входили в штатную (запрошенную Пероном) комплектацию «деревенского самолета», то это оказывается не только удобно, но и весьма просто.

Но это там, за границей, а в СССР появление этого самолета резко изменило картину с пассажирскими авиаперевозками. То есть советские граждане от посыпания полей всякой полезной химией тоже не отказывались, но вот в качестве пассажирского транспорта МАИ-2 оказался вообще вне конкуренции. Конечно, если билет до райцентра стоит всего лишь чуточку дороже, чем на автобусе, а вместо нескольких часов дорога занимает не часы, и минуты, народ это очень быстро оценить успевает. Успевает — и начинает выедать мозги местному начальству на предмет «и нам такое же надо». Ну а «начальство» шлет заявки «наверх» — и план по выпуску «МАИ-2» на сорок восьмой год составил даже больше четырех с половиной тысяч машин. Это даже не считая иностранных контрактов.

На предновогоднем заседании Совмина Алексей Иванович высказал свое мнение относительно «спущенного сверху плана»:

— МАП в принципе может и больше самолетов произвести, я МАИ-2 имею в виду. Но есть одна проблема, которую, как мы поняли, Госплан решить пока не в состоянии. Очень простая проблема: нам для выполнения спущенных планов не хватает одной мелочи. Не хватает всего лишь алюминия. И взять его нам уже просто негде…

Глава 13

Если бы речь шла о чистом алюминии, то для авиапрома в СССР его бы изыскать смогли — даже с учетом того, что почти девяносто процентов производимого в стране металла шло в энергетику (главным образом для изготовления проводов). Но для алюминия авиационного кроме собственно алюминия требовалось много чего еще (то есть еще пятьдесят девять других веществ, в количествах от граммов до многих сотен и даже тысяч тонн) — а вот с «сопутствующими материалами» дела обстояли крайне неважно. Хотя бы потому, что некоторые из них в производстве требовали электричества в разы больше, чем просто алюминий — а с электричеством в стране было весьма паршиво. И никакие «газомоторные электростанции» на списанных авиамоторах проблему решить были не в состоянии.

Поэтому на очередном заседании Спецкомитета было принято несколько важных решений по части энергетики, и, в частности, были подготовлены постановления о строительстве трех новых ГЭС в Сибири. Новосибирской (на пятьсот мегаватт, со сроком ввода в эксплуатацию в пятьдесят втором году), Красноярской (на четыре тысячи мегаватт, со сроком ввода в эксплуатацию в пятьдесят четвертом-пятьдесят пятом) и Братской (с теми же параметрами, что и у Красноярской). С последними двумя сроки получились «расплывчатыми» потому, что еще даже не было выбрано точное место строительства, так как исследования были не закончены, а с Новосибирской «все было ясно» и даже проект уже полностью готов.

А решения принимались на заседании Спецкомитета просто потому, что электричество требовалось не для производства алюминия (или других «ценных металлов» для авиации, а для установок по обогащению урана. Очень много энергии требовалось…

Но и авиацию правительство не забывало. То есть члены Спецкомитета на забывали. Лаврентий Павлович по «авиационным вопросам» созвал специальное совещание. Нам котором рассматривался вообще-то лишь один вопрос:

— Итак, нам необходимо точно знать, когда страна получит новые бомбардировщики, удовлетворяющие требованиям Генштаба. Что скажете, товарищ Петляков?

— Моя позиция после отправки вам отчета по текущим проектам не изменилась: с существующими двигателями создать машину с желаемыми параметрами просто невозможно.

— То есть вы считаете, что наши двигателисты плохо работают?

— Напротив, я считаю, что они работают прекрасно. Мы эти вопросы очень детально обсудили с товарищем Кузнецовым, с товарищами Климовым, Микулиным и Люлькой…

— А где результаты? — Берия повернулся к «двигателистам». — Где хотя бы проекты нужных нашим конструкторам двигателей?

— Проекты есть, Лаврентий Павлович, — негромко ответил Архип Михайлович, — материалов для двигателей еще нет. Если очень кратко, то для изготовления двигателей с параметрами, необходимых товарищам Петлякову и Мясищеву, требуется всего лишь понять температуру в камерах сгорания примерно на двести-двести пятьдесят градусов. Причем это не абстрактные расчеты, а результаты проведенных натурных исследований и испытаний. Проблема лишь в том, что в таких условиях лопатки горячих турбин, изготовленные с использованием существующих материалов, выдерживают минут десять работы, а затем просто ломаются.

— То есть виноват ВИАМ?

— Опять нет, ВИАМ сейчас ведет исследования в области создания новых, гораздо более лучших, материалов и способов их обработки. Но — и я в этом более чем уверен — быстрых результатов они дать не могут просто потому, что необходимое для таких исследований оборудование они получают с огромными задержками, а некоторые их заявки просто отклоняются из-за, как я смог лично прочитать в одной из резолюций Госснаба, завышенной стоимости запрашиваемых материалов, что не укладывается в выделенный бюджет института.

— Что вы хотите этим сказать? — в голосе Берии послышалась сталь.

— В переводе на простой язык, у ВИАМа недостаточное финансирование раз, и два — их требованиям установлен слишком низкий приоритет.

— Но эта проблема в принципе решаемая, — добавил Мясищев, — а вот с отдельными материалами, я бы сказал, стратегического назначения, я даже не представляю кто может проблемами заняться.

— С какими, например?

— ВИАМ разработал несколько очень интересных алюминиевых сплавав, применение которых для того же Пе-12 позволило бы сократить вес машины на тонну, а то и на полторы. Но где взять необходимые для производства сплава компоненты…

— Вы мне… пусть ВИАМ, — Лаврентий Павлович повернулся к сидящему тут же директору института — подготовит список этих компонентов, мы дадим соответствующие задания геологам… Да, а для разработки сплавов вы где эти компоненты взяли? Нельзя ли там их добычу и производство каким-то образом нарастить? Если требуется доразведать месторождения…

— Нарастить-то добычу чисто технически вообще ни малейших проблем не составит, — криво усмехнулся тот. — Однако известные нам месторождения, способные полностью обеспечить и нужны авиапрома, и потребности предприятий Спецкомитета, находятся не в СССР.

— И где же? Я думаю, что с помощью Внешторга…

— В Восточном Туркестане. Кроме того, там же, по нашим сведениям, есть и другие месторождения, в которых присутствуют металлы, остро необходимые для других работ по тематике Спецкомитета. Есть мнение — я разговаривал с геологами, которые предоставили нам образцы для исследований, что и по основному сырью район весьма перспективный. Но это лишь частное мнение парочки полевых геологов, а вот по тому же ниобию…

— Я услышал вас, спасибо. А относительно двигателей я хотел бы получить ответ на такой вопрос: насколько мне известно, усилиями ВИАМ разработаны методы повышения долговечности турбинных лопаток в разы. С использование этих технологий насколько можно улучшить параметры двигателей?

— Разрешите мне, — поднял руку Павел Соловьев. — Эти новые технологии действительно улучшают параметры лопаток, но это не касается их долговечности. Отливка заготовок в охлаждаемых формах резко, в разы сокращает вероятность их обрыва, а что же касается эксплуатационной долговечности, то тут никакого прорыва пока нет. Да и сложность обработки заготовок существенно возрастает, например из-за внутренней структуры получаемых отливок увеличивается количество брака при высверливании охлаждающих каналов лопатки. Этим, безусловно, окупается резким снижением аварийности при относительно незначительном удорожании готовых изделий, но вот поднять температуру эта технология не позволяет. Точнее — у нас были проведены довольно многочисленные эксперименты — можно повысить температуру градусов на пятьдесят, но скорость термических разрушений… Я хочу сказать, что при улучшении тяговых характеристик двигателя примерно на пять процентов ресурс турбин сокращается впятеро.

— Да, это, конечно, недопустимо. А на сколько увеличивается процент брака при изготовлении лопаток по новой технологии?

— Весь прирост брака происходит при сверлении охлаждающих каналов… примерно каждая пятая лопатка идет в брак. Но ведь при обрыве лопатки теряется не лопатка, и даже не двигатель, а самолет целиком, поэтому отказываться от разработки ВИАМ мы не собираемся. Сейчас наши технологи совместно со специалистами ВИАМ продумывают более совершенные варианты сверления…

— Надеюсь, что они проблему решат. А спрашивать товарища Мясищева про реактивную машину сейчас, как я понимаю, вообще смысла нет. Ну что же, объявим перерыв, товарищей авиаконструкторов на сегодня отпустим, а после обеда я хотел бы выслушать предложения по ускорению работы упомянутых сейчас лабораторий ВИАМ. И отчет ЦИАМ по уже проведенной работе.

То, что институт назывался «институтом авиационных материалов», могло ввести в заблуждение разве что самых тупых иностранных шпионов, а основной областью деятельности института сейчас были работы по заданиям Спецкомитета. И ни малейшей «дискриминации» заказов института вообще-то не было — правда лишь в тех случаях, когда такие заказы шли с соответствующим грифом. А вот то, что шло «без грифа», действительно довольно часто контролирующими органами «откладывалось в долгий ящик» — просто потому, что на все хотелки ученых в стране денег не хватало. В СССР вообще лишних денег не было, поскольку каждую случайно высвобожденную копеечку страна отправляла на работы Спецкомитета.

Но если в самом Спецкомитете какие-то работы получалось провести дешевле, то это приносило стране огромную пользу. Причем вовсе даже не в плане «сделать бомбу подешевле», а для развития всей экономики. Не только потому, что экономия пары процентов в ядерном проекте высвобождало для этой экономики миллиарды, а потому, что «дешевая» атомная технология становилась применимой и в совершенно «неатомных» отраслях. Впрочем, это касалось всех отраслей военно-промышленного комплекса.

Совершенно случайно «всплывшая» информация по месторождениям в Восточном Туркестане очень заинтересовала Лаврентия Павловича — и он немедленно отправил группу геологов «на доразведку» вроде бы найденного парой молодых геологов месторождения. Действительно, детальной информации о месторождении ниобия не было, да и геологи те искали вовсе не ниобий, а образцы минералов буквально «на всякий случай» с собой оттуда привезли. Но образцы оказались очень интересными — и ряд сотрудников Спецкомитета были озадачены «оценкой экономического эффекта», а когда этот «эффект» был оценен, причем уже собственно физиками, занимающимися бомбой, то политические расклады резко поменялись.

— По самым скромным подсчетам, — докладывал Лаврентий Павлович Иосифу Виссарионовичу, — добыча этих материалов в Восточном Туркестане принесет стране средств практически столько же, сколько мы сейчас тратим на весь спецпроект.

— А затраты на создание всех необходимых шахт, карьеров, заводов по переработке вы учли?

— В целом — да. К тому же, если их производить не единоразово… Группа в Госплане произвела расчет проекта только по добыче и переработке ниобия, так вот если вложить примерно двести-двести пятьдесят миллионов в развитие добычи, что можно в принципе сделать в течение следующего лета, то стоимость массовых самолетов… даже не так. Действительно, сухой вес того же Пе-12 уменьшится почти на полторы тонны, что даст прибавку дальности на полтысячи километров, но использование этих же сплавов только в гражданской авиации даст экономический эффект около ста миллионов в год. Я уже не говорю о том, что прилично улучшатся характеристики самолетов боевых…

— Это интересно, у вас уже подготовлены проекты контрактов с Восточным Туркестаном?

— Я о другом. Мы повторно проанализировали результаты прежних геологических экспедиций, и теперь у нас есть очень веские доводы предполагать, что там имеются довольно богатые запасы урановых руд. Я имею в виду, что запасы, в разы, а возможно и на порядки превышающие то, что сейчас найдено в Германии. Поэтому к предложению правительства Восточного Туркестана мое отношение существенно поменялось, и — если бы меня спросили об этом сегодня — я бы его немедленно принял. Еще бы и приплатил этим ребятам изрядно…

— Ну, насчет приплатить, так у тебя зарплата не столь велика. А насчет принять… у тебя это экономическое обоснование в письменном виде где-то есть?

— Вот, держи. Тут, конечно, без мелких подробностей, но экономику считал товарищ Струмилин, если подробности потребуются, то все вопросы к нему.

— Струмилин считать умеет… а руководство Восточного Туркестана в марте собирается прибыть на переговоры в Хабаровск. Может быть их лучше в Москву пригласить?

— Товарищ Мао не поедет в Москву.

— Это смотря за чем. Мы думаем, у нас найдется чем его заинтересовать…

Евгений Михайлович Каменев с большим интересом читал свежий выпуск бюллетеня научно-технический информации, присланный в лабораторию из ГОНТИ. Вообще-то выпуск бюллетеня ничего по тематике нынешней работы не содержал, но ведь нужно время от времени жать мозгам и отдохнуть, а новости из мира авиации в последнее время были с каждый днем все интереснее. Например, новость о том, что начались регулярные полеты из Москвы в Ленинград новенькой пассажирской машины на сорок восемь пассажиров, и теперь в Ленинград можно было меньше чем за полтора часа долететь. Причем практически в любое удобное время: согласно расписанию, указанному в бюллетене, ежедневно будет выполняться по четыре рейса, а в субботу и воскресенье — вообще по шесть.

Следующая новость его заинтересовала меньше — в реферате говорилось о новом авиадвигателе, разрабатываемом для небольших самолетов. Но одна цифра в этой новости его заинтересовала:

— Саня, глянь сюда, — обратился он к товарищу по работе, — у этих ребят турбина вращается со скоростью в сорок тысяч оборотов в минуту!

— И что? — Саня новостями «посторонних наук» практически не интересовался.

— А то! Сейчас в Ленинград немцев переводят, которые центрифуги для разделения урана сделать стараются.

— А это-то тут причем?

— Немцы мечтают ротор весом в пару килограммов докрутить до тридцати тысяч, и результата у них пока не видно — а тут турбина весом за центнер на сорока тысячах устойчиво вращается. Я бы с этими мотористами с удовольствием поговорил, а немцев-то с ними пообщаться точно не пустят.

— А что тебе мешает? Пиши заявку Исааку Константиновичу и катись… куда там катиться-то надо?

— В Молотов.

— Лети в Молотов: туда сейчас самолеты дважды в день летают. А можешь заявку и не писать, вон он сам в лабораторию пришел, так что просто голосом попросись.

Исаак Константинович Кикоин вообще-то с центрифугами пытался работать еще с сорок второго года — но тогда у него ничего не получилось. По нескольким причинам: и средств на эксперименты практически не было, и с материалами было очень грустно. То есть не подходили доступные материалы: по расчетам выходило, что стенку центрифуги нужно было делать из танковой брони толщиной не менее семидесяти миллиметров, а даже если не говорить о том, что такую болванку раскрутить было не просто, было страшно представить, что случится с окружающей действительностью если подшипник ротора развалится и он ударит по стенке установки. Но информация от «молодого ученого» (Жене Каменеву все же было всего тридцать семь и сорокалетнему профессору он казался «мальчишкой» — по крайней мере он так к Жене обращался) Кикоину показалась очень интересной:

— Ну-ка, покажи мне, где там про обороты написано… Так, если редакторы не наврали, то… сам я тебя в командировку послать, конечно, могу — но на моторном заводе тебя тоже послать могут. Так что не дергайся, я поговорю с теми, кто командировку такую оформит, что никто тебя никуда уже не пошлет. Можешь уже костюм гладить, ботинки полировать… галстук-то у тебя есть приличный? Насколько я знаю, на Кировском заводе уже спецгруппу по этой тематике сформировали, но если мы… если ты свежую идею принесешь, то будет крайне неплохо. Сегодня у нас что, понедельник? В любом случае в следующий понедельник летишь в Молотов, а кто тебе командировку подпишет, за неделю разберемся.

В Молотов Евгений Каменев слетал в командировку, которую подписал товарищ Ванников — но «молодому ученому» эта подпись помогла не сильно. Занимающийся упомянутым в статье двигателем Павел Соловьев похоже на подпись вообще внимания не обратил и с огромным удовольствием делился своими успехами:

— Мы этим проектом и занялись только потому, что товарищ Мясищев нам поставил очень жесткие ограничения по габаритам. Так что у нас был очень простой выбор: или обороты прибавить, или в габарит не уложиться. Ну мы в габарит и уложились, что, впрочем, уже ни на что не повлияло.

— В каком смысле?

— В прямом. Сейчас двигатель в серию запустить невозможно: тут, если поглядишь, компрессор двухступенчатый, и осевой компрессор уже сам до пяти атмосфер давление поднимает. Но лопатки — чтобы весь двигатель не развалился — мы сделали из экспериментально сплава, который нам ВИАМ дал, но оказалось, что в промышленных масштабах этот сплав производить пока невозможно. Там используется скандий, ниобий, еще кое-что, что в стране практически не добывается — так что замах у нас получился даже не на рубль, а на сотни рублей. Но результат даже на копейку оказался пока недостижим. Честно говоря, я вообще не понимаю, почему ГОНТИ реферат нашего отчета в бюллетень поместили.

— Они все, что им поступает, пишут. А насчет «не добывается», это мы посмотрим: если по нашей тематике эти скандии с ниобиями потребуются, то добывать начнут, так что и вам оно достанется. Ладно, спасибо за консультацию, я, похоже, все, что хотел узнать, узнал. Командировку у кого подписать?

— Давай ее сюда, я подпишу. И ты это, если что по скандии с ниобиями прояснится, дай знать. В долгу не останусь!

В апреле на срочно созванной внеочередной сессии Верховного Совета единогласно была «удовлетворена просьба правительства Восточного Туркестана о вхождении в состав Союза ССР на правах республики». Лаврентий Павлович очень внимательно изучил присланный ему товарищем Кикоином отчет о «технической экспертизе возможности изготовления высокооборотных центрифуг с использованием новых сплавов» и довольно экспрессивно донес краткие тезисы этого отчета до Сталина и Молотова. Те поговорили с товарищами Курчатовым, Хлопиным и Семеновым, с министром химической промышленности Первухиным и министром цветной металлургии Ломако — а затем, в ходе визита правительственной делегации Восточного Туркестана, решили все остальные вопросы, касающиеся расширения Советского Союза.

Правда, большой радости населению этого Союза расширение немедленно не принесло, ведь новые территории требовалось «срочно обустроить», а объяснять в газетах, зачем нужно тратить миллиарды на создание мошной инфраструктуры в этой «горной пустыне» никто, естественно, не собирался. Впрочем…

В мае «в гости» у Иосифу Виссарионовичу напросился Роберт Людвигович Бартини, и пришел он в в кремлевский кабинет с большим свертком. С двумя свертками, просто они был маленький, а второй — действительно большой:

— Вот, Иосиф Виссарионович, мне тут прислали товарищи летчики подарок для вас, из Восточного Туркестана прислали.

— Правильно теперь говорить «из Уйгурской ССР». А что это?

— Полотенце банное, махровое. Очень хорошее, сам таким уже пользуюсь. Думаю, и вам понравится.

— Товарищ Бартини, вы пришли только чтобы мне полотенце подарить⁈

— Ну да, но не только. Вот это — он показал на большой сверток, — полотенце, к использованию пригодное. А вот это — он показал на маленький, размером с небольшую бандероль с журналом внутри, — точно такое же полотенце, но подготовленное к транспортировке. Там эти полотенца в пресс запихивают, воздух выжимают чтобы оно много места не занимало.

— И что?

— Ткацкая фабрика в Урумчи таких полотенец производит до двадцати тысяч в сутки… может выпускать. Может, но не хочет: им их девать просто некуда пока. Но полотенце вест двести пятьдесят граммов вместе с упаковкой, то есть суточный выпуск может составлять пять тонн. И если эти полотенца раз в два дня оттуда к нам возить на самолете Т-117… Собственно, они одну партию так и доставили, когда самолет в горных условиях испытывался. Правда чтобы из этого блина сделать полотенце снова пушистым, его нужно намочить и снова высушить, но это-то нетрудно, а когда такие полотенца появятся в каждом магазине страны…

— Я понял. Сколько у вас сейчас машин в летном состоянии?

— Пока четыре. Перевозка одного полотенца из Урумчи в Ташкент будет стоить около двадцати копеек… двадцать две копейки, одной машины на линии будет вполне достаточно.

— А если сразу в Москву везти, то сколько доставка стоить будет?

— Ну, я не считал… думаю, около рубля. Нет, скорее около двух…

— А сами полотенца, они сколько стоят? Там, в Урумчи?

— Фабрика готова их отпускать примерно рубля по четыре…

— А у Москве такое полотенце…

— Сейчас похожие, но качеством гораздо хуже, по двенадцать рублей продаются. Хуже потому что в Вос… в Уйгурской республике качество хлопка гораздо выше. Однако я думаю, что тут даже не в цене вопрос: товарищи говорили, что такое полотенце для младенцев…

— Самолеты ваши сейчас за кем числятся?

— Три за ЛИИ, они испытания проходят. Один — за нашим таганрогским заводом.

— Свой самолет передавайте в ГВФ, целевым предназначением, я приказ сегодня же составлю. Обойдетесь без него какое-то время?

— Я потому и пришел. Обойдемся, через месяц у нас еще три машины готовы будут… через полтора… в конце июня или к началу июля.

— Вот любите вы, конструктора, про темпы производства… преувеличивать, но я не об этом спрашивал. Летчики, как я понимаю, будут ваши — без них-то обойдетесь?

— Ну… до июля обойдемся.

— Озадачим ЛИИ подготовкой новых, но что всех в июле вернем, обещать не стану. И — спасибо, ваша идея сейчас нам много проблем снимет…

В разоренной после войны стране, где обычное вафельное полотенце шло чуть ли не разряду предметов роскоши, появление в свободной продажи роскошных махровых банных полотенец, да еще разукрашенным рисунками разными, стало — кроме всего прочего — и знаком того, что война уже полностью закончено и страна уверенной поступью идет к коммунизму. Ну или еще к чему-то, но явно очень хорошему. Народ особо в «измах» не разбирался, а власть слово «коммунизм» по пустякам в прессе не трепало — но товарищу Бартини вообще это было неинтересно. Он и к Сталину-то с полотенцем пришел чтобы показать, что его новый самолет не только танки возить нужен. Правда насчет производительности полотенечной фабрики он ошибся, примерно в четыре раза ошибся — это если про банные полотенца говорить. Однако ткацкие фабрики той, что в Урумчи, не ограничивались — и уже в конце лета на линию встали два самолета, получивших индекс Ба-2. Четный, так как нечетные номера теперь «по правилам» присваивались исключительно истребителям.

Военно-транспортная авиация самолеты тоже порадовалась, а по результатам испытаний выдала два новых задания. Первое — танковой промышленности, по поводу изобретения и производства танка весом в двенадцать тонн. А второе — Роберту Людвиговичу, на предмет изобретения самолета, который и Т-34 по воздуху перетащить сможет. Точнее даже, Т-44: в задании указывалась масса перевозимого груза в тридцать две тонны.

Владимир Михайлович Мясищев, после того как на очередном заседании конструкторов в МАПе все получили новые задания, с усмешкой ТЗ, выданное Бартини прокомментировал:

— Роберт Людвигович, я бы на вашем месте в проект пяток тонн резерва заложил: мне кажется, что в НИИ ВВС не в курсе, что уже два года Т-54 выпускается, а он тридцать шесть тонн весит.

— А вы откуда параметры этого танка знаете?

— А ко мне уже вояки, причем сухопутные, с предложениями такую машину сделать, пробовали подъехать.

— А вы…

— А я сказал, что если им очень хочется кидаться танками вместо бомб, то они по адресу обратились, потому что мои самолеты на посадку с полной нагрузкой не рассчитаны. Мои — взлетели с перегрузом, отбомбились — и на посадку с чистой совестью и пустыми бомбоотсеками. Но это так, в качестве трепа было — а вам-то задание всерьез выписали.

— Спасибо, Владимир Михайлович, учту. Вот только даже в четырехмоторном варианте с нынешними моторами больше тридцати тонн не поднять, ну, если сильно постараться и с полупустыми баками, то тридцать две еще можно. А тридцать шесть…

— Поэтому закладывайте новые двигатели Микулина, он обещает в следующем году сделать тубровинтовой на пять с лишним тысяч сил.

— А вы?

— У меня под эти двигатели только модернизация М-12 предполагается, а на боевые… Паша Соловьев, кстати, реактивный двигатель собирается выпустить, с эквивалентной мощностью уже за семь тысяч. Но экономичность…

— Это да, реактивные топливо жрут как не в себя. Так что… Микулин, говорите? Надо бы к нему заехать. Вы не знаете, он сейчас в Москве?

— А куда он денется? Завтра у Шахурина как раз по двигателям коллегия собирается…

Бабочки крылышками недолго машут, но ветер, этими крылышками поднимаемый, способен долгие годы тайфуны запускать. Менять климат на планете способен, карты политические перекраивать… Да, с бабочками нужно быть очень осторожными, а то они такого намашут! То есть уже намахали, но то ли еще будет…

Глава 14

На параде сорок седьмого года над Красной площадью пролетели полсотни истребителей Гуревича и столько же бомбардировщиков Мясищева. А еще дюжина тяжелых бомбардировщиков Петлякова: Иосиф Виссарионович счел полезным показать иностранцам, что СССР не только границы свои сможет защитить, но и вломить супостату уже на его территории. Для того, чтобы у буржуинов сомнений не осталось в том, что «сможет», иностранцам разрешалось не только фотографировать, но и кино снимать — и специально для кино звено мясищевских машин прошло над площадью и подвешенными торпедами (хотя уже было принято решение с торпедоносцами не связываться). Парад народу понравился, да и на буржуев летающая советская техника определенное впечатление произвела.

А еще кое-какая техника никакого впечатления не произвела просто потому, что на парад ее не допустили. Например, в Новосибирске «молодой» конструктор (он звание конструктора второй степени получил в конце войны только) яковлевского КБ спроектировал (и даже построил) «свой» вариант «сельского самолета), на этот раз биплана смешанной металло-тряпичной конструкции. И отправил машину на испытания в ЛИИ — обещая, что в производстве этот самолет, по летным характеристикам МАИ-2 вроде не уступающий, будет чуть ли не вдвое дешевле. И насчет стоимости самолета он даже особо не наврал — однако две прилетевшие в Москву машины в ЛИИ 'испытывались» меньше недели. Летчики подтвердили, что машина управляется легко (хотя «студенческой» при взлете и посадке уступает), но все испытатели (а на самолете семеро ведущих пилотов ЛИИ прокатились) не смогли не отметить, что самолет с тряпичным крылом в деревенских условиях долго не протянет без довольно сложного обслуживания, груза поднимает все же меньше (до полутора тонн вместо двух «студенческих»), по скорости (если рассматривать самолет как «сельский автобус») тоже заметно отстает. Да и обзор из кабины гораздо хуже. А другие специалисты высказали свое мнение уже по «экономике» самолета: бензина и масла на тонно-километр тратится вдвое больше, обслуживание дороже. Но, главное, «студент» уже выпускается на отлаженных производствах, а затраты на запуск в серию нового самолета — даже не смотря на почти вдвое более низкую цену планера (а не машины в целом) — может окупиться при выпуске уже не менее пяти тысяч таких самолетов. В то время как единственное его преимущество — более простая установка опрыскивателей при использовании его в сельском хозяйстве — вряд ли обеспечит спрос в размерах свыше пары тысяч самолетов. При практически гарантированном отсутствии спроса на него за границей: все же мало кто готов покупать самолеты, которые начнут разваливаться через три-четыре года. А с самолетами, имеющими крылья из тряпок, народ уже во всем мире познакомился…

На заседании и Совета главных конструкторов, на котором было — среди прочего — и решение НКАП озвучено, Петляков, глядя на унылую рожу товарища, решил его слегка приободрить:

— Олег Константинович, да не расстраивайтесь вы так! Машину вы спроектировали все же неплохую, просто… но с ней вы просто не на ту поляну решили сесть. Промахнулись с назначением машины: вы же ее определили как сельхозник, взамен По-2 практически — а создали по факту самолет того же класса, что и МАИ. А там уже машина в большой серии идет, и — хотя МАИ и дороже — с отлаженным производством. Так что ваш самолет просто не нужен оказался из-за того, что есть уже в СССР почти такая же машина. А насчет сельхозника — у вас и вес машины, и грузоподъемность, да и цена «кукурузнику» конкуренцию не составит.

— Но ведь самолет-то получился лучше!

— Нет, получилась машина, никому не нужная. Колхозу два летчика не нужны, колхозу вообще салон лишний: для пассажиров уже есть МАИ-2. Мотор, который потребляет впятеро больше По-2 бензина, причем авиационного, колхозу тоже не годится: нет у колхоза авиабензина. А удобрения или химикаты в салон грузить просто неудобно. И вообще: колхозу нужна просто летающая цистерна с крылышками или бункер для удобрений и химикатов, причем заправляющаяся из одной бочки с трактором. Так что подумайте… насчет того, что как раз колхозникам требуется — и у вас получится что-то, что народное хозяйство заинтересует. Если вы, конечно, всерьез решили сделать что-то для сельзозавиации…

Вообще-то Антонова Петляков оценивал — как авиаконструктора — не очень высоко, и утешал его скорее «по привычке»: была у него такая особенность характера — людям хорошее говорить. До этого самолета Антонов успел разработать несколько не самых плохих планеров и скопировать (достаточно терпимо) германский «Шторх». То есть считалось, что «Аист» Антонова был скопирован «терпимо», поскольку его испытания проводились не в ЛИИ, а на заводе в Каунасе (где и сгорели после начала войны, так как их не получилось даже перегнать в тыл) — и никто реальных данных по испытаниям этим не владел. Так что новенький «сельхозник» можно было считать первым именно самолетом Антонова. Но он даже по сравнению со «студенческой» машиной имел такое количество того, что вежливо можно было назвать «недоработками», что в любом случае для запуска в серию пришлось бы машину практически полностью переделать. И в разговоре с Шахуриным Владимир Михайлович основные эти «недоработки», видные грамотному конструктору буквально с первого взгляда, перечислил:

— Моторама здесь просто взята от истребителя Гудкова, поэтому ее крепление к фюзеляжу сделано очень… нерационально, мотораму придется перепроектировать. Амортизаторы шасси от Пе-2 для массы самолета получаются слишком жесткие, пропеллер… По чести говоря, это не очень умелая доработка машины Бедунковича, к которой просто прилепили крылья от «Шторха». Но я прошу обратить внимание на то, что на испытания самолет предоставлен с простым крылом…

— А что в этом вас смущает?

— Почти ничего. Кроме, разве что, того, что с крылом от «Шторха» эта машина окажется не дешевле «студенческой», да и придется вообще новый завод строить на манер Зеленодольского чтобы крылья эти изготавливать.

— То есть вы считаете, что смысла эту машину запускать в серию нет?

— Я считаю, что в нынешнем виде ее даже до испытаний допускать бессмысленно. Ляпы в конструкции видны невооруженным взглядом, а если вдруг Минсельхоз внезапно потребует предоставить машину подобного класса, то проще — и много дешевле — просто наладить производство исходного деревянного ЛИГ-10. Даже не говоря о том, что ту машину можно выпускать хоть в Харькове, хоть… да где угодно! Я подозреваю, что если Анатолию Георгиевичу дать соответствующее поручение, то уже месяца через три Ленинград будет выпускать по два ЛИГ-10 в неделю, причем втрое дешевле машины Антонова. А если ему дать поручение произвести ремоторизацию машины под двигатель Чаромского или, что лучше, проектировать машину заново на основе современных материалов…

— Вы считаете, что Бедункович может сделать самолет лучше этого?

— Ну если Анатолий Георгиевич еще в тридцать шестом построил машину не хуже…

— Пожалуй, вы правы. Я с ним поговорю…

Однако пока в сельхозавиации преобладали По-2. Но и новые самолеты довольно быстро «меняли лицо деревни»: после того, как МАИ-2 стал массово выходить на «очень местные авиалинии» из села до райцентра и из райцентра до «области», колхозники своими силами приступили к постройке «аэродромов». То есть расчищали ровные площадки, на которых самолетик мог спокойно приземлиться и обратно взлететь, и даже — при возможности — сооружали «взлетные полосы с твердым покрытием». Причем вполне себе нормальные такие полосы — иногда асфальтированные (но это поблизости от асфальтовых заводов), а иногда и бетонные. Но чаще — из «упрочненного грунта»: кто первым придумал делать покрытие взлеток на манер «землебитных» конструкций, осталось неизвестным, однако «прогрессивная технология» стала на селе очень популярной.

Причем именно популярной она стала из-за того, что на заводе по производству аэродромных машин в Белоруссии начали серийный выпуск «передвижных бетономешалок» и очень маленьких (весом всего в четыре тонны) дорожных катков. Если в мешалке перемешать землю со свежей известью, а затем эту землю высыпать на ровную площадку и прикатать, то через месяц-другой земля превращается практически в камень. Не самый прочный, но все же. А если в землю добавить немножко цемента, то превращение в камень занимает уже меньше недели. Колхозники эту технику все же не столько для постройки аэродромов использовали, сколько для изготовления простых и дешевых кирпичей: после укатки земля легко пилой на кирпичи разделялась. Но и для аэродромов ее все же использовали — и в одной Белоруссии за лето появилось почти пять сотен «деревенских аэропортов». А к осени всю эту технику стали поставлять и в другие республики…

Но осенью такие «непромокаемые» аэродромчики действовали очень даже неплохо, однако с наступлением зимы все стало довольно грустно. Настолько грустно, что на МаЗе срочно приступили к производству (на базе МАЗ-205) снегоочистительных аэродромных машин. Сами грузовики производились «с небольшой доработкой»: на них вместо стандартного ярославского дизеля в сто десять сил ставился «самый слабенький» из серии двигателей Чаромского, уже двухсот сильный: для снегомета, отбрасывающего убираемый снег на полста с лишним метров мощности «стандартного» мотора не хватало.

А мотора Чаромского хватало даже на то, чтобы снегоочиститель полностью убирал слой снега в двадцать сантиметров толщиной, двигаясь по полосе со скоростью свыше двадцати пяти километров в час. Такой мощности для деревенского аэродромчика с полосой в двести метров было, конечно, немного слишком — а вот для больших аэропортов в самый раз. А еще оказалось, что эти снегоочистители и на обычных шоссе очень даже полезны…

Для деревни к зиме сорок восьмого года в Минске разработали снегоочиститель попроще, цепляемый к трактору «Универсал» (правда его пришлось отдельным, собственным мотором оснастить) и крестьяне особой радости от такой «механизации» не испытывали: все же зимой, да на тракторе без кабины и с сиденьем из железа работать было не очень-то и весело. Но все же и такое «чудо техники» позволяло держать сельские аэродромы в рабочем состоянии в течение всей зимы, так что особенно сильно народ не роптал. А в МАПе инженеры занялись «улучшением линейки аэродромной техники»…

Перед Новым годом Иосиф Виссарионович отдельно встретился с Алексеем Ивановичем. И разговор на встрече шел о «новой технике», причем шел он на довольно повышенных тонах:

— Товарищ Шахурин, тут мне товарищ Яковлев жалуется на то, что вы «зарубили» разработанный одним из его конструкторов самолет, который может быть очень полезен в народном хозяйстве.

— Товарищ Сталин, мне, откровенно говоря, уже стало надоедать опровергать высказывания Александра Сергеевича. Его конструктор предложил на испытания самолет, являющийся слегка доработанной, причем в сторону ухудшения, версии самолета Бедунковича ЛИГ-10, который прошел все испытания еще в тридцать шестом году. Ухудшения произведены в сторону увеличения веса, цены и в части летных качеств машины… Я, ознакомившись с проектом и после совещания с Главными конструкторами министерства, поручил Анатолию Георгиевичу возобновить изготовление этой машины в размере установочной партии, и всего за три месяца в Ленинграде было сделано шесть таких машин. Каждая — даже с учетом того, что производство шло по «временной технологии», то есть практически на коленке, оказался втрое дешевле машины Антонова. А уже проведенные испытания обновленной машины в ЛИИ показали и лучшие, по сравнению с машиной Антонова, летные характеристики.

— Ну… хорошо, а вы можете объяснить, почему Александр Сергеевич так категорически с вами не согласен? У него мнение совершенно иное, и о совещании Главных конструкторов он мне не докладывал.

— Понятно, что не докладывал: совещались-то в его отсутствие. Поскольку он лицо крайне заинтересованное… в бытность заместителем наркома именно он снял Бедунковича с должности главного конструктора Ленинградского авиазавода, поставив на эту должность как раз Антонова. Имея в виду, насколько я понимаю, прибрать завод для выпуска своих уже самолетов…

— С этим понятно. Тогда у меня возникает вопрос: а самолет товарища Бедунковича вы теперь собираетесь массово выпускать? Если он, по вашим словам, настолько лучше…

— Нет, МАП эту машину тоже выпускать не собирается. Да, она много дешевле, но для местной авиации… для гражданской авиации у нас серийно производится МАИ-2, цельнометаллический, который по ресурсу раз в пять превосходит деревянную машину. Да и сам Анатолий Георгиевич считает самолет полностью устаревшим. У него уже есть предварительные проработки современного самолета, предназначенного именно для сельского хозяйства. И вот эту машину — после, естественно, проведения всех необходимых испытаний — мы планируем поставить в серию. По предварительным прикидкам по цене она старой деревянной машине не уступит… то есть, я имел в виду, окажется не дороже, а для применения именно в сельском хозяйстве будет в разы эффективнее. Хотя бы то, что она проектируется под мотор Чаромского…

— С ресурсом в пятьдесят часов?

— «Половинка» этого мотора, дефорсированная до пятисот сил, на стенде проработала почти тысячу часов, так что с двигателем проблем не будет.

— Вы так уверенно об этом говорите.

— Есть основания для уверенности: параметры машины для Бедунковича тщательное просчитал Мстислав Всеволодович…

— Тогда следующий вопрос: когда мы эту машину сможем увидеть?

— К лету, не раньше. Но уже в июле, надеюсь, машина пройдет начальные испытания в ЛИИ.

— Хорошо. Вы прислали мне отчет по работам ЦИАМ…

— Он был подготовлен еще месяц назад, и из-за этого он уже несколько отстает от полученных позже очень неплохих результатов: товарищи Люлька, Соловьев и Кузнецов выставили в ноябре на испытания… на ресурсные испытания совершенно новые двигатели, и — если результаты этих испытаний будут соответствовать их ожиданиям, то в следующем году мы получим минимум четыре новых, я бы даже сказал выдающихся, самолета.

— Какие?

— Товарищ Архангельский предложил проект реактивного бомбардировщика с новым двигателем товарища Соловьева, который может нести до шести тонн бомб на расстояние свыше полутора тысяч километров со скоростью более девятисот километров в час. Евгений Георгиевич Адлер подготовил проект пассажирского самолета на тридцать шесть мест…

— У нас такие конструкции товарища Мясищева есть, причем последние самолеты перевозят уже сорок восемь пассажиров…

— Этот — реактивный, с двигателями Люльки, и машиной весьма заинтересовались в министерстве обороны. Командующим для быстрого перемещения…

— А аэродромы под него…

— Товарищ Адлер самолет проектировал под сельские аэродромы… с уплотненным покрытием хотя бы. А в сухую погоду и обычные травяные аэродромы вполне подойдут.

— Это… хорошо. Что еще?

— Товарищ Мясищев, раз уж о нем речь зашла, занимается разработкой тяжелого дальнего реактивного бомбардировщика. Восемь тонн полезной нагрузки, дальность полета без дозаправки до семи тысяч километров. И, наконец, Пе-16, под новый двигатель товарища Кузнецова: до двенадцати тонн на расстояние свыше десяти тысяч километров без дозаправки. Скорость, правда, в пределах семисот пятидесяти…

— А зачем такая машина, если машина Мясищева почти такой же груз доставить сможет быстрее?

— Товарищ Челомей заканчивает разработку… даже не знаю, как изделие охарактеризовать… беспилотный сверхзвуковой реактивный самолет-снаряд, способный после воздушного старта доставить до пяти тонн полезной нагрузки на две тысячи и даже, возможно, дальше…

— Хм… а летом он обещал доставить тонну на тысячу…

— Обещанное изделие уже готово, но в работе с товарищем Бондарюком наметились очень интересные перспективы с прямоточными двигателями…

— Когда поправки к отчету подготовите?

— К конце недели, там еще много интересного… по мелочам.

— Буду ждать. А по тем проектам, которые в отчете отражены, как дела?

— Ну, товарища Бартини вы знаете. Он доработал серийную машину Ба-2, фюзеляж удлинил на пару метров… на три почти, и, как только моторы Кузнецова будут готовы, передаст ее на испытания в ЛИИ. Восемнадцать тонн, то есть даже Т-50 легко на две с половиной тысячи перенесет, и у него есть проработка варианта уже самолета пассажирского, на сто двадцать пассажиров — но это только в чертежах, решения о постройке пока не принято поскольку ГВФ интереса к машине не проявил. А сейчас он занят проектированием уже четырехмоторного самолета, на котором и Т-54 перевезти будет несложно… уже на три тысячи километров. Тут пока есть определенные проблемы с авиационными материалами, но ВИАМ обещает в течение года их решить.

— ВИАМ много чего обещает, а как с лопатками для горячих турбин?

— У них уже есть очень интересные разработки. До промышленного производства они пока не готовы, но тут задержка лишь в строительстве специализированного завода.

— Причина задержки?

— Нужно очень много электричества. Сейчас совместно с Минэнерго мы строим рядом с заводом электростанцию на сто семьдесят мегаватт. Не рядом с самим заводом, а в Тюмени, но там всего-то двадцать километров ЛЭП протянуть… То есть заводу потребуется хорошо если половина этой мощности, но пока не запустят хотя бы первую очередь…

— Когда?

— По плану — летом, но… сейчас об этом никто особо не задумывался, но мы в министерстве опасаемся, что с рабочими на заводе возникнут серьезные проблемы. То есть рабочих в принципе найти-то можно, а вот куда их селить…

— Поясните.

— Рядом с заводом строится фактически небольшой город. Даже не рабочий поселок, а именно город — но строится он крайне медленно, да и с точки зрения пожарной безопасности строительство трехэтажных деревянных домов… так что ставят двухэтажные, а на коммуникации многого не хватает. Министерства своими силами строит два общежития на тысячу человек, но, сами понимаете, рабочие там в основном будут молодые, быстро семьями обзаведутся — и в общежитии им жить вряд ли после свадьбы захочется. А затем у них ведь и дети пойдут — а это школы, детские сады…

— Есть предложения?

— Даже несколько. Но в любом случае потребуются трубы те же водопроводные, стекло… да много чего из того, что сейчас в страшном дефиците.

— Однако нам реактивные, причем надежные, двигатели очень нужны. Итак?

— Ну прежде всего МАП предлагает приостановить восстановление Киевского авиазавода, поскольку запланированные затраты не дадут ожидаемой отдачи…

А Анатолий Георгиевич Бедункович в этот же день, собрав своих конструкторов, обсуждал проект нового, именно сельскохозяйственного самолета. Все же конструктора серийного завода мало занимаются именно конструкторской работой, им чаще приходится «конструировать» техпроцессы изготовления самолетных деталей и — в редких случаях — дорабатывать узлы самолетов под доступные технологии, и большинство из них новый самолет своего начальника увидело впервые. Однако половина этих «впервые увидевших» самого Анатолия Георгиевича знала еще с далеких довоенных времен, когда «все конструктора были равны» — и поэтому обсуждение шло без малейших попыток «угодить начальству»:

— Толя, — поинтересовался самый пожилой из заводских инженеров Василий Павлович, — что за чудище ты придумал? Летать это… в общем, вот это, пожалуй и сможет…Я, конечно, пока ничего против него не имею, но хотелось бы пояснений по поводу столь элегантной конструкции.

— Мне Алексей Иванович передал мнение кого-то из членов Совета главных конструкторов, что сельхозсамолет должен представлять из себя цистерну или бункер с крылышками. При этом сельскому самолету необходим великолепный обзор, ведь машина будет летать очень низко, а точность обработки — то есть куда сбрасывать груз, тоже очень важна…

— И поэтому ты кабину пилота разместил над мотором? Но аэродинамика…

— Рабочая скорость предполагается в районе не свыше ста — ста двадцати километров, так что за особо низким сопротивлением воздуха можно не гнаться.

— Ну что же, в таком случае… а цистерна у тебя на сколько?

— Предполагается тонна полезного груза… тысяча двести килограммов максимум. Это не считая разбрызгивателя или шнекового рассеивателя для сыпучего груза. С трехсотсильным мотором можно даже с некоторым перегрузом…

— А я не о том: если с таким грузом, да в резкий вираж придется… у тебя хвост закрутит, слишком уж велик будет крутящий момент. Я думаю, что уж лучше двухбалочную конструкцию тут применить.

— Спасибо, думаю, что этот вариант стоит проработать. Займетесь, Василий Павлович?

— А куда же я денусь…

— Анатолий Георгиевич, а зачем вы тут — к развешанным на стене эскизам подошел один из молодых инженеров и указал пальцем — эти балки поставили? Ведь цистерну можно просто за силовой набор зацепить.

— Можно, но за эти балки цистерна может легко подвешиваться и так же легко сниматься. А вместо нее столь же легко повесится бункер, или даже — в экстренном случае — простенькая пассажирская кабина. Допустим, в поле механизатор покалечился, нужно его в больницу быстро доставить.

— Пассажирская кабина, как я понимаю, не показана… А что, получается интересно. Я, пожалуй, соглашусь с Василием Павловичем: нужна двухбалочная конструкция. Но не из-за крутильных колебаний, а из-за удобства замены грузовых секций. При этом основная нагрузка пойдет на центроплан, а кабину можно будет существенно легче сделать… С вашего позволения, я этим займусь, и подготовлю предложения по методам установки и съема грузовых секций…

— А я, пожалуй, с предложенной компоновкой не соглашусь, — заметил старый приятель Бедунковича инженер Гаврилов. — Сейчас получается, что планер в районе полутоны выйдет, а мотор уже на шесть центнеров потянет, да и по габаритам он… Больше метра в высоту, поэтому самолет твой выглядит… неважно он выглядит.

— Товарищ Чаромский обещает дать нам двигатель весом в триста пятьдесят килограммов и высотой в семьдесят сантиметров. Но это еще неизвестно когда будет, так что пока ориентируемся на мотор ММ-1 Бессонова, доработанный под девяностый авиабензин и с турбокомпрессором. Мотор в ЦИАМ уже испытания прошел, но товарищ Шахурин сказал, что в серию его запустят только когда под мотор самолет будет.

— Так, а как же нам машину испытывать без мотора?

— Специально для нас ЦИАМ на своих мощностях изготовит несколько моторов. Пока обещают шесть, а сколько на самом деле у нас будет… Но шесть точно будет, так что работаем. И вот еще что: Алексей Иванович сказал, что если мы дадим стране так нужный сельхозсамолет, то заводское КБ преобразуют в ОКБ со всеми вытекающими.

— А какие вытекающие при преобразовании в ОКБ будут? — спросил у Василия Павловича кто-то из молодых инженеров, когда обсуждение идеи Бедунковича завершилось и народ начал расходиться по рабочим местам.

— Ну, особо никаких. Бухгалтерия у нас отдельная появится, возможно выделят нам отдельное здание. Будет еще новый отдел — отдел главного механика, так что нам по цехам со своими заказами бегать не придется, эти ребята займутся. Опять же, не придется нам грехи яковлевских конструкторов исправлять, собственными игрушками заниматься будем. Свое опытное производство появится, машины экспериментальные там изготавливать станем — и, собственно, всё. — Василий Павлович широко улыбнулся и добавил:

— Да, забыл, потому что мне это не важно, а вот вам, молодым… Будет у нас еще отдел капитального строительства, чтобы здания дополнительные строить если потребуются, а заодно и собственный жилой фонд. Глядишь — года через два каждому квартиру отдельную уже дадут: у товарища Шахурина с этим строго. Не только у него, конечно, по всем военной промышленности порядок такой установлен. Товарищ Сталин, можно сказать, лично за этим следит. И, конечно, товарищ Берия.

Бабочки своими крылышками машут почти незаметно, но от взмахов их слабых крылышек в небе появляются крылышки более заметные и более сильные. Иногда эти крылышки несут в воздухе могучие бомбардировщики или юркие истребители, иногда — красивые авиалайнеры, а иногда — и очень странные самолетики, предназначенные для каких-то странных задач. Например, для засевания лугов семенами полезных трав, для разбрасывания ценных удобрений или поливания сельхозугодий страшной химией, напрочь уничтожающей разных вредителей (в том числе и бабочек — которые свою работу уже выполнили). Бабочек, конечно, жалко, но люди — такие вот существа, они больше о своем благополучии пекутся. И ради собственного благополучия они — люди — могут сделать многое.

На испытания опытный образец самолета, получившего индекс ЛИГ-12, выкатился из цеха двести семьдесят второго завода восьмого марта сорок девятого года…

Глава 15

Вряд ли товарищ Сталин лично следил за тем, чтобы конструктора авиационных КБ обзаводились приличным жильем, да и товарищу Берии не до жилищных условий работающих на оборону страны инженеров было. То есть им не было дела до условий, в которых живут конкретные конструктора и конкретные инженеры: с жильем в СССР для всех граждан было неважно. Точнее даже сказать, совсем паршиво — и руководство страны беспокоила проблема в целом. Причем беспокоила исключительно конкретно — и любые «инициативы с мест», если они могли помочь с решением проблемы, руководством всячески приветствовались.

Поэтому и инициатива двух министров — министра авиапрома Шахурина и министра общего машиностроения Хруничева — была одобрена. Простая такая инициатива: на вспомогательных производствах двух министерств начался выпуск комплектов оборудования для шахтных цементных печей. Не самых эффективных в плане производительности и использования топлива, но…

Оказалось, что выстроить такую печь, производящую полтораста тонн цемента в сутки, можно месяца за три — если оборудование для печи уже готово. А если топить эти печи угольком с Экибастуза, то о топливной экономичности можно даже особо не беспокоиться: уголь-то был совершенно паршивым, с зольностью в сорок процентов — зато и обходилась его добыча в копейки. А «избыток золы» как раз в цементных печах не мешал совершенно, вся эта зола в цемент и превращалась. Разве что возить этот уголь приходилось далеко — но опять же, на одну такую печь в сутки требовалось всего-то тонн двадцать уголька.

Понятно, что цемент не только на «авиаракетных» установках делался, даже в основном не на них — но такую печку можно было практически где угодно поставить, да и топить ее можно было почти чем угодно. И ставили, и топили — так что на Дальнем Востоке появился даже некоторый избыток этого цемента. Избыток этот, ясное дело, сами же и потребляли, и его тоже не хватало — но в дальневосточных селах проблема жилья «исчезла». Да и в городах там тоже она успешно решалась. Конечно, никто на Дольний Восток уголь из Экибастуза не возил, но печки прекрасно работали и на местном угольке, буром (в котором тоже золы было «достаточно»). А мельницы цементные за этих маленьких цементных заводах крутились от газовых мотор-генераторов, так что людям (довольно многим) казалось, что счастье уже не за горами. А местами это счастье уже даже наступило. Вот только чтобы оно «обратно не отступило», нужно было работать — и работать усердно. Причем не только руками, но и головой…

Вот чем хорош СССР, так это доступностью новых технологий не только для тех, кто эти технологии придумал, а вообще всем предприятиям страны. Вот придумали на заводе в Реутове очень шустрый гидропривод — и уже через пару месяцев совершенно не авиапромоский заводик приступил к выпуску гидравлической шахтной крепи с такими же гидравлическими машинками. Придумали в ВИАМе как на зерна корунда наносить слой рения толщиной в доли микрона — и через три месяца Московский НПЗ приступил к выпуску высокооктанового бензина. Гражданин Игнатьев конечно гениальный химик, но Советскому Союзу он состав придуманного им катализатора для гидрокрекинга нефти раскрывать не стал (даже за большие деньги не стал), а вот немецко-фашистский инженер, работавший в лаборатории, этот катализатор производящей по американской лицензии, не просто сам пришел в советскую комендатуру и поделился «секретом», но и с удовольствием (и за приличную зарплату, конечно) поработал над разработкой методов препятствования отравлению катализатора в крекинговых установках.

— Теперь стало понятно, зачем фашисты тратили бешеные миллионы для выработки полутора центнеров этого… как его, рения? — сказал Сталин после того, как ему доложили о результатах работы. — Мы думаем, что немецкому товарищу можно даже орден Ленина дать.

— Я вот думаю, что бы ему такого дать, чтобы он никому о своих открытиях не рассказал, — задумчиво проговорил Лаврентий Павлович. — У американцев такие катализаторы в промышленных установках не используются, это исключительно лабораторный метод — поскольку произвести катализатор в достаточных объемах они пока не умеют. И отравляется он у них практически мгновенно…

— А что сам товарищ говорит?

— Он говорит, что еще лет десять потребуется чтобы научиться катализатор изготавливать: ему про достижения химиков из ВИАМ никто, естественно, не сообщал. Да и в Америке производство металла даже производством язык не поворачивается назвать: его получают килограммов по десять в год.

— Вот и отлично, я думаю, что если немецкое правительство выделит нашему немецкому другу даже не лабораторию, а институт…

— А людей пусть он сам подбирает… при нашем присмотре, естественно. Но, думаю, американцам он информацию в любом случае не сольет: у него янки племянника во Франции в концлагере инвалидом сделали. Мы уже предложили ему вместе с племянником в Крым переехать, там климат получше — но он пока не соглашается. Впрочем, сейчас это не особо актуально, в Германии служба госбезопасности уже очень неплохо налажена, там товарищи за подобными работами присматривают качественно. А про рений этот — немцы его для других целей использовали. В основном для высоковольтных контактов-размыкателей в тех же ракетах.

— А у нас этот рений в стране есть?

— Да он везде есть… в богатой руде его содержится примерно один грамм на тонну руды. Одно утешение: это молибденовая руда или в крайнем случае медная, хотя в медной его уже раз в десять меньше. Но все равно влетать он будет в копеечку.

— Я приносить многие рубли.

— Я о другом думаю: в ВИАМе новые сплавы разработали с этим рением, высокотемпературные. Товарищ Люлька в ЦИАМе горячие лопатки из этого сплава уже испытал, у него комплект лопаток прекрасно отработал двести пятьдесят часов при температуре в тысячу двести почти градусов.

— И что? Ты мне не детали, а в целом скажи.

— Тяга двигателя при том же расходе топлива выросла почти в полтора раза, ресурс — поднялся в два с половиной.

— А что препятствует внедрению этого сплава в серийном производстве?

— За двести пятьдесят часов выгорело около тридцати граммов этого рения. В ВИАМе лопатки из сплава покрыли слоем рения, и вот этот слой выгорел. А добывать мы его можем примерно один грамм на полтонны молибдена.

— То есть этот способ увеличения ресурса двигателя неприменим?

— Пока да, но только пока. Там уже прорабатывают идеи об использовании иных, невыгорающих покрытий. Мгновенного результата, понятное дело, никто не обещает, но предполагают, что в течении года-двух что-то работающее придумают.

— Что-то ты авиацией слишком увлекся, а как дела по основному проекту?

— По основному проекту работа идет по плану, а авиацией я занимаюсь… обращаю на нее внимание в некоторой степени вынуждено: изделие-то придется доставить в нужное место, а на чем? Без авиации нам не обойтись…

— Ждешь Пе-16?

— И его тоже. Но тут вежливая троица, точнее товарищ Челомей от их лица, пришли с очень интересной идеей. У Челомея заканчиваются испытания самолета-снаряда с дальностью в тысячу километров…

— Я уже слышал, он предлагает пять тонн на две тысячи…

— Нет, идея у него совсем новая. То есть не то, чтобы идея новая, а вот развитие идеи интересное. Он предлагает с этим прямоточным двигателем разработать самолет-снаряд, который пять тонн доставит с гарантией на восемь — десять тысяч километров так, что его супостату не сбить. На высоте километров в тридцать и со скоростью до километра в секунду.

— И что под идею свою получить хочет?

— Себе — только разрешение на проведение ОКР. А еще — постановление для Бондарюка на разработку нужного Челомею двигателя. Смету под постановление Владимир Николаевич принес.

— И сколько там миллиардов?

— Я специально у Шахурина уточнил, с Бондарюком мы вместе побеседовали… в общем, образец для летных испытаний обещают через полтора года и за примерно двадцать пять миллионов выкатить. Правда, это не всё, что им нужно, так еще совместные работы с товарищем Хруничевым намечаются. Но Михаил Васильевич уже в курсе, помощь оказать готов.

— Ну что же… Товарищ Челомей на двадцать пять миллионов точно наработал, думаю, деньги мы ему дадим. Но и за результат строго спросим…

«Вежливой троицей» в руководстве страны часто называли группу авиаконструкторов, резко выделявшихся из общей массы именно «врожденной» вежливостью, высоким уровнем общей культуры и специфическим общением с подчиненными, да и со всеми окружающими их людьми. Петляков, Мясищев и Челомей никогда в разговорах не использовали нецензурной лексики, всегда глубоко обосновывали свои предложения начальству — да и вообще общаться с ними было приятно и не обидно даже в случаях, когда они буквально с дерьмом смешивали чьи-то идеи. Но они это проделывали настолько культурно…

Конечно, такими чертами отличались не только эти трое, но Бартини, Сухой, Бериев и Бедункович в связи с тем, что их проекты не имели прямого отношения к Спецпроекту, с руководством страны общались крайне редко (и входили в «вежливую семерку МАП»), а эти трое были вынуждены часто встречаться с «начальством»…

Впрочем некоторые люди их люто ненавидели — но вот сделать с этим ничего не могли. Потому что когда какая-то мысль до начальства доносится спокойно и аргументировано, то начальство это такую мысль довольно быстро начинает воспринимать как свою собственную. Не в том плане, что «мы сами до этого додумались», а как «ну понятно, иначе и быть не может». А если эта мысль касается карьеры какого-то чиновника, то последствия получаются довольно интересными.

Особенно интересными были последствия одной беседы, проведенной товарищем Сталиным с представителями МАП после того, как руководитель Украины накатал жалобу на некоторых авиационных «функционеров»:

— Товарищ Шахурин, мне тут товарищ Хрущев жалуется на то, что вы мало что прекратили восстановление авиазавода в Киеве, так еще и притесняете конструктора, который со своей новой машиной был готов этот завод загрузить производством крайне необходимого стране самолета. Но о приостановке восстановления завода мы уже вопрос обсуждали, и мне теперь стало интересно: это он о чем конкретно жалуется?

— Разрешите я отвечу, — вмешался Петляков. — Конструктор Антонов из КБ Яковлева сказал, что он разработал принципиально новый самолет для сельского хозяйства. Однако по факту это была не новая разработка, а переработка, существенная, конечно, но переработка самолета товарища Бедунковича, причем разработанного еще в тридцать шестом году. И переработка, должен отметить, довольно бездарная…

— А у вас есть какие-то доказательства для подобного утверждения? Ведь, насколько я знаю, машина Антонова цельнометаллическая, а самолет товарища Бедунковича был деревянный.

— Есть, во множестве. Но достаточно и того, что в машине Антонова даже шаг стрингеров использован тот же, что и на ЛИГ-10. Но у Бедунковича стрингера были не несущие и ставились для крепления деревянной же обшивки, а для цельнометаллической машины они получились сильно избыточными. То есть у Антонова самолет получился практически вечным…

— А вы говорите, что переработка бездарная.

— Именно так: в результате планер получился слишком тяжелый и даже с мотором втрое более мощным, чем у ЛИГ-10, не возросли ни грузоподъемность, ни скорость. Зато цена выросла вчетверо. Да и бензин для самолета теперь подходит лишь высокооктановый авиационный.

— Но товарищ Хрущев тут пишет, что самолет получается дешевым…

— Он бы получился дешевым, — заметил Алексей Иванович, — если бы его завод смог производить в большой серии. Но даже если бы мы киевский завод и восстановили бы полностью, на нем просто работать было бы некому: нет нам квалифицированных кадров. Правда товарищ Хрущев старается — как и в случае с товарищем Антоновым — такие кадры с других заводов перетащить. Однако из-за этого мы уже начинаем сталкиваться со срывами исполнения планов предприятиями МАП: кадры уходят, работать становится некому. Причем на Украине эти люди тоже практически не работают… то есть работают далеко не в силу своих возможностей и способностей, негде им там работать. Я понимаю, у товарища Хрущева свои планы по развитию республики, но провозглашать, что бывший комбайновый завод начнет производить высококачественную авиационную технику… А комбайнов, насколько я знаю, в стране не хватает, их на ту же Украину из других республик свозят…

— А у меня вообще создается впечатление, — тихо проговорил Владимир Михайлович Мясищев, которого Шахурин тоже на эту встречу захватил, — что товарищ Хрущев вообще Украину готовит к отделению от СССР. Перетаскивает к себе заводы, причем не только авиационные, специалистов, за счет всей страны обеспечивает их жильем и прочими благами. Там даже нормативы по обеспечению магазинов гораздо выше, чем в любой другой республике — и все это тащится из других республик СССР, а местное производство только лишь раскачивается потихоньку… очень потихоньку. Был я тут в Харькове по работе, так в магазинах всего уже полно, в Москве — и то половины не найти, но вот украинских товаров… я, собственно, хотел украинские подарки родне и знакомым привезти… Извините.

— Ничего, не за что вам извиняться, продолжайте.

— Да я уже все сказал. Просто наболело: Хрущев у меня с завода увел двух лучших лекальщиков, и они теперь во Львове собираются на автобусной фабрике работать. Лекальщики шестого разряда — и автобусные кузова!

— Ну не горячитесь, автобусы стране тоже нужны. Не такой ценой, конечно… мы подумаем, как эти явления… купировать. Думаю, что я узнал все, что хотел. Спасибо, товарищи, можете идти — у вас-то работы много…

А Владимир Николаевич смету на новый самолет-снаряд не «из головы» взял, он уже аванпроект нового самолета-снаряда составил, с Бондарюком все возможные проблемы обсудил. А еще он «плотно побеседовал» с «конкурентами»: прежде всего с Борисом Евсеевичем Чертоком и с Валентином Петровичем Глушко. У Чертока была уже разработана очень нужная «деталь» будущего самолета-снаряда: система астронавигации, позволяющая на расстоянии в восемь тысяч километров от точки старта «промахнуться» не более чем километров на пять. То есть «теоретически позволяющая», ее никто еще не испытывал.

А у Валентина Петровича был готов проект интересного чисто ракетного двигателя. Но товарищ Королев, к которому Валентин Петрович пришел со своей разработкой, её отверг: двигатель питался страшно ядовитым гептилом, а Сергей Павлович мечтал на своей ракете людей в космос посылать и «ядовитую»! ракету счел для такого дела совершенно неподходящей. Ну а Челомею и такая вполне годилась: ему нужно было свой самолет-снаряд сначала разогнать достаточно для того, чтобы прямоточный мотор заработал. Для уже изготовленных машин эту проблему решали ракеты пороховые, но пороховых достаточно мощности, чтобы разогнать изделие массой примерно в двести тонн до сверхзвуковой скорости, не было и даже в перспективе такие не прорисовывались…

Но и свои возможности товарищ Челомей оценивал исключительно трезво, поэтому для разработки нового изделия он привлек и старого уже приятеля Владимира Ивановича Мясищева:

— Ну как тебе идея?

— Это ты широко шагнул, штаны порвать не боишься?

— Боюсь? Да не то слово, я буквально паникую. Поэтому и к тебе пришел, причем не поплакать, а предложить соучастие. Тут, как ни крути, потребуется очень большой… да чего там словами играть, большой самолет, причем самолет сверхзвуковой. Я такие не делал никогда и даже как к разработке приступить — и то не соображу. А вот ты самолетик этот спроектировать точно сумеешь. Возьмешься?

— Взялся бы, да кто мне разрешит этим заниматься?

— Давай так договоримся: я уговариваю начальство эту работу запустить, как бы в инициативном порядке, но с выделением финансирования начиная с какого-то этапа. Как разрешение получим — ты делаешь самолет, я занимаюсь ускорителями и системой управления.

— Заманчиво. А самолет-то этот нужную систему управления поднимет? Ты же такого понаписал…

— Поднимет. Вот, смотри, — и Челомей, покопавшись в ящике своего стола, высыпал перед Мясищевым горсть крошечных стеклянных цилиндриков размером со стёрку, которую в карандаши вставляют.

— Это что?

— Это новые лампы электронные, их инженер Авдеев со «Светланы» изобрел. Стержневые какие-то, но важно то, что он изобрел сразу всю нужную номенклатуру ламп.

— Ну изобрел, а когда они в производстве окажутся? Сам знаешь, от изобретения до серии сколько времени…

— Уже в серии, Слава Вишняков уже и оборудование сделал, и на МАПовском ламповом заводе серию запустил. Девять серий, всю номенклатуру сразу. У меня электронщики уже на этой базе пересобрали систему управления корабельного самолета-снаряда, она теперь весит не полтора центнера, а два килограмма. Мореманы уже к натурным испытаниям готовятся, месяца через два проведут — но уже в припляску хотят все готовые машины доработать. Вроде пустяк, но лишних полторы сотни километров дальности…

— А астронавигационная система? Она же почти тонну весит, и она вообще полностью механическая.

— Полностью, да не полностью. Черток мне «сдал» разработчика, это некий товарищ Рубен Чачикян, я с ним уже успел поговорить, он в НИИ-1 работает. И этот Чачикян сказал, что можно и без кулачков обойтись если электроника позволит. Так он думает, что с этими лампами он задачку решит. Не сразу, конечно, но в НИИ-1 его тоже из-за веса пинают неслабо, а так как лампы эти есть только у МАПа… в смысле, он и с нами всенепременно поделится.

— Как-то ты заговорил…

— Да книжку я на днях почитал детскую.

— Никак жениться собрался? О детях задумался?

— Да нет, просто под руку попалась. Профсоюзники притащили мне пачку, которую в наш пионерлагерь отправлять решили, из библиотеки при КБ, спрашивали можно ли их списать до строка.

— С чего бы с этим к тебе-то приперлись?

— Опасаются: книжки-то про Ленина были, так как бы на них партком не наехал за «политическую близорукость». А в библиотеке КБ они вообще не нужны, их вообще ни разу никто не брал, только место занимают — но по приказу начальства, да в пионерлагерь место для нужной литературы освободить…

— У тебя в парткоме идиоты?

— Идиоты есть везде, наша задача — их не провоцировать. И пользоваться благосклонностью начальства на пользу делу. Ну так как, возьмешься за самолет?

— Возьмусь. Только ты на бумаге, что наверх понесешь, сразу пиши, что со мной согласовано, я подпишусь.

Вообще-то Иосиф Виссарионович хотел конструктора Антонова «примерно наказать», но товарищ Яковлев «отстоял» своего заместителя. Когда Александр Сергеевич Яковлев узнал о том, каким способом его заместитель попытался получить собственное КБ, он счел и себя виноватым в том, что случилось, поскольку «не проследил» и лично разрешил Антонову построить в Новосибирске «опытные экземпляры». Ну не знал он о старом «СХ-1», то есть знал лишь то, что такой самолет «когда-то был», а подозревать человека в том, что он попросту конструкцию «своровал», был не в состоянии. Поскольку сам он «чужие идеи не воровал», и — хотя ему и приходилось пользоваться сторонними разработками — никогда авторство таких разработок не скрывал, а наоборот всегда авторов включал во все списки премирования и награждения. Поэтому действия Антонова он расценил как подлость по отношению к Бедунковичу, а расследование в МАП точно установило, что об афере своего подчиненного он на самом деле не подозревал. Так что, после обещания Яковлева, что он «лично присмотрит» за действиями подчиненного, Олег Константинович стал всего лишь ведущим конструктором в отделе легкомоторных самолетов ОКБ Яковлева — и без малейших шансов на «карьерный рост». Что же до второго обсуждаемого персонажа…

Лаврентий Павлович, которому Иосиф Виссарионович рассказал о частном мнении товарища Мясищева, попросил «вопрос прояснить» министра госбезопасности, а товарищ Абакумов был товарищем очень исполнительным. И за неделю до «завершения» работы по Спецпроекту он принес Лаврентию Павловичу довольно толстую папку с результатами этого расследования. А так как Виктор Семенович был еще и членом секретной комиссии Политбюро по судебным делам, соответствующее «дело» тоже было тщательно подготовлено.

Бабочки умеют очень правильно крылышками махать. Махнула вон одна — и Владимир Михайлович Мясищев в очень подходящий момент высказал свое сугубо личное мнение. Просто мнение, ведь у авиаконструктора никаких подкрепленных точно установленными фактами оснований так думать не было, мысль ему ветерок от крыльев бабочки вероятно навеял. Но когда за обдумывание этой мысли берется лично товарищ Абакумов — в отличие от членов «вежливой семерки» сомнений не испытывающий — то факты откуда-то всплывают и тайное становится явным. Правда способы доставания тайного в явь у товарища Абакумова были, политкорректно выражаясь, не совсем политкорректными — но проявленное им почему-то оказывалось неопровержимым. Всегда оказывалось — со вполне предсказуемыми последствиями…

Слава Вишняков — то есть уже давно Вячеслав Николаевич, дважды лауреат Сталинской премии — занимался тем, что делать любил, умел и чему, собственно и учился. Вот только это были три разных дела: учился он разработкам технологий производства всякого электронного, умел делать машины-автоматы, технологии эти реализующие, а любил всякие электронные штуки придумывать. И сейчас он придумывал — в тесном взаимодействии с Мстиславом Всеволодовичем — разные «управляющие машины», сугубо электронные. Но для этого требовались новые «стержневые» лампы, и требовалось их очень много — поэтому он заодно и автоматы, которые эти лампы собирают, разрабатывал.

Как он сам любил говорить, «две вещи навсегда останутся покрытыми мраком тайны: как товарищ Шахурин смог оставить в МАПе электроламповый завод в Чулыме и почему я сам решил остаться в МАПе». Хотя ответ на второй вопрос был всем понятен: в министерстве Слава уже занимал должность заместителя министра по разработке радиоэлектронной авиационной аппаратуры, и ему никто не мешал делать то, что он сам считал нужным. Правда часто то, что сейчас необходимо считать нужным, ему объясняли другие люди — но задачи-то они ставили такие интересные! Впрочем, должность для Славы была далеко не самым главным, быди для него и другие пряники заготовлены. Например в ВИАМе придумывали весьма интересные материалы и способы из обработки, а из этих материалов и всякие радиоизделия получались тоже… интересные. Взять хотя бы новую керамику с теплопроводностью чуть похуже чем у серебра: если из этой керамики изготовить корпус той же радиолампы… То есть такие корпуса уже делались, и делались во множестве: иногда людям были нужны лампы довольно мощные, а стеклянная мощная лампа без водяного охлаждения могла просто расплавиться при работе. То есть стеклянный корпус мог расплавиться — а керамический без малейших последствий выдерживал нагрев во многие сотни градусов. Или тот же титан: если крепления элементов лампы из него делать, то в лампе и геттер становится ненужным, все газы в лампе титан адсорбирует. Но и керамика эта, и титан — только в МАПе в свободном доступе имеется, ну как тут из министерства-то уходить?

Вот он и не уходил, с огромным удовольствием «напитываясь новыми знаниями» от Мстислава Всеволодовича. Правда процесс был все же взаимным: товарищ Келдыш от молодого замминистра тоже очень многое узнавал. Все же один человек не в состоянии знать все, а вот дружный коллектив…

Или даже коллектив совсем не дружный, но объединенный общей целью. Товарищ Сталин умел недружных людей объединять — и объединил довольно склочную компанию советских архитекторов. Поставил перед ними задачу, обрисовал меру ответственности за ее невыполнение в срок — и осенью сорок девятого молодой замминистра Вишняков въехал в новую пятикомнатную квартиру в новом восьмиэтажном доме, построенном в новом районе Москвы «Сокол». Но получил он эту квартиру вместо прежней трехкомнатной не за то, что «замминистра», а в качестве дополнительного поощрения к двум своим Сталинским премиям: второй степени на «глушилки» и первой — за ламповый завод. Но не за завод в далеком Чулыме, а за «почти такой же» в подмосковном поселке Фрязино — его (завод в смысле) выстроило уже министерство радиопромышленности, «для собственных нужд» выстроило. Молча выстроила, Славу вообще не вспоминая, ведь в СССР «все изобретения принадлежали всему народу». Однако, вероятно прослышав о судьбе авиаконструктора Антонова (или, скорее о судьбе того, кто Антонова «прикрывал»), в министерстве немедленно «вспомнили» кто именно разработал все оборудования для лампового завода и Славу Вишнякова номинировали на премию. Оказывается, дурной пример не только заразителен, но и поучающ. А пример положительный вообще людей на трудовые подвиги толкает!

Однако важнейшим «выводом» из всех этих примеров было то, что нужно следить, чтобы все «толкалось» в правильную сторону. Однако кому за этим проследить, в стране было…

Глава 16

После того, как в начале августа состоялось успешное испытание изделия РДС-1 перед Спецкомитетом в очередной раз поднялся вопрос «на чем изделие доставлять к месту использования». То есть определенные варианты уже имелись, но они не удовлетворяли ни товарища Берию, ни товарища Сталина. Да и товарищу Голованову они нравились не очень:

— Пе-14 — машина, безусловно, замечательная. Но, во-первых, у нас их всего меньше полусотни, а во-вторых, по целому ряду параметров машина все же не дотягивает до американского «Миротворца».

— Вы, Александр Евгеньевич, не те параметры, которые нужно, имеете в виду, — с легкой обидой в голосе ответил на «выпад» Петляков, — по дальности с дозаправками, которые у американцев совершенно не доработаны, мы летаем дальше и везем при этом больше…

— Я те параметры в виду имею, — не дал Петлякову договорить Голованов. — Да, самолет получился почти в два раза легче американца и впятеро дешевле — и это огромный его плюс. И по крейсерской скорости ваша машина американца превосходит на полста километров, но вот по полезной нагрузке… Даже в перегрузочном варианте с дозаправкой после взлета машина поднимает девять тонн, а американец — больше сорока!

— А зачем нам столько поднимать? До Америки все равно машине больше одной бомбы нести не нужно, самолету просто не дадут возможности сбросить две бомбы. И даже одну положить в цель будет весьма непросто.

— Вот именно, самолет просто собьют на подлете!

— Поэтому товарищ Мясищев и разработал дальний тяжелый истребитель…

— Который тоже может долететь до цели с дозаправками, причем с двумя дозаправками! А у нас воздушных танкеров сейчас только два! Я не имею в виду переделанные Пе-8, они со своими шестью тоннами бензина только на дозаправку после взлета пригодны…

— Насколько нам известно, — прервал разгорающийся спор Сталин, — в Воронеже завод в состоянии изготовить более десяти танкеров в год.

— Ну да, но у американцев этих Б-36 уже больше сотни, и производство их лишь ускоряется, через пару лет две сотни этих машин безо всякой дозаправки…

— Александр Евгеньевич, — тихим голосом прервал его Берия, — у американцев пока еще нет столько бомб, чтобы хотя бы каждому самолету по одной обеспечить. И через два года не будет, а у нас через два года наверняка появятся и новые самолеты. Я верно излагаю наши перспективы? — он повернулся к двум сидящим рядом Владимирам Михайловичам.

— Если будет готов новый двигатель Микулина… — не очень уверенно ответил Петляков, а Мясищев дал более развернутый ответ:

— Сейчас заканчиваются испытания очень неплохого турбовинтового двигателя в КБ Кузнецова, — немцы, в разработке принимающие участие, в успехе практически уверены. И с этим двигателем вариант Пе-14Т мало что добавит сотню километров скорости, так еще и почти километр высотности получит. И почти две тысячи — дальности. Ведь Владимир Михайлович самолет и проектировал под этот перспективный двигатель — но у него практически готова и машина следующего поколения, с которой все проблемы с дальностью и защитой от истребителей сразу станут неактуальны.

— Это почему? — удивился Голованов.

— Потому… Лаврентий Павлович, вы же вроде говорили, что теоретически массу специзделия можно до одной тонны уменьшить?

— Вот именно: теоретически. Хотя разработка и ведется: товарищ Негин из группы товарища Харитона обещает через пару лет изготовить изделие массой примерно в полторы тонны. Но… пока что сроки только в МАПе не срывали… то есть не сильно срывали, так что следует исходить из реального положения дел: четыре тысячи шестьсот килограммов.

— И я тоже о нынешней реальности говорю: РДС-1 куда требуется в состоянии доставить Пе-14, а вот года через два Пе-16 куда надо доставит новое изделие товарища Челомея.

— Две тонны на две тысячи километров?

— Пока лишь тонну и на полторы тысячи. Но если Евгений Аркадьевич не сильно со своей разработкой задержится, то СССР сможет показать американцам как надо себя вести в приличном обществе.

— Мы что-то очень однобоко вопрос рассматриваем, а кроме Америки есть еще и Британия, и та же Италия, в которой американцы уже несколько военных баз организовали, и Греция…

— Но вы же сами задачи нам нарезали, — ответил Петляков с легкой улыбкой на губах, — Европу отдали на откуп товарищу Мясищеву, и он, насколько я знаю, уже готов приличные манеры европейцам преподать.

— Почти готов, — добавил Мясищев, — планеры трех опытных машин уже построены, все приборы поставлены… ждем двигателей. Но Павел Соловьев, насколько мне известно, сроки еще не срывал, так что весной следующего года приглашаю вас на летные испытания.

— Следующей весной, говорите… А как идут дела в вашем проекте самолета-снаряда?

— Мы уже согласовали с товарищем Челомеем общую компоновочную схему, пришли к выводу, что она требуемым тактико-техническим параметрам должна удовлетворять…

— То есть это вы пришли к такому выводу? — решил уточнить Сталин.

— Да, а товарищ Келдыш наши расчеты проверил. Уточнил некоторые моменты… в целом должны уложиться. И даже есть предварительные оценки сроков выполнения работ по проекту. Есть, правда, определенные узкие моменты…

— Какие?

— Товарищ Глушко из ОКБ-456 готов приступить к разработке нужного для ускорителей двигателей, но…

— Ему нужно постановление?

— Постановление было бы тоже неплохо, но ему гораздо нужнее сейчас кирпич и цемент. А так же стекло, трубы, прочие стройматериалы…

— А какое это имеет отношение…

— Глушко, как и всем прочим предприятиям наших отраслей, дали право набирать нужных специалистов. И даже найти таких специалистов теперь не очень трудно, но, поскольку их просто селить некуда, он их на работу пригласить просто не в состоянии. У него, насколько мне известно, даже в общежитиях инженеры по четыре-шесть человек в комнате живут.

— А откуда вы об это-то знаете? Это ведь даже министерство другое.

— Проблема-то общая, у нас почти у всех то же самое творится. Вот за обедом как-то и делились наболевшим. Нас, конечно, полегче, мы с Валентином Петровичем даже кирпичом поделиться можем…

— И цементом, — добавил сидевший до этого молча Шахурин, — и оборудованием сантехническим… по мелочи. Но вот остальное…

— Я понял, — прокомментировал ответ министра Сталин, — мы этот вопрос продумаем. Позже… скоро. А совещание на этом, думаю, можно на сегодня закончить…

Когда почти все разошлись, Иосиф Виссарионович спросил у Берии:

— Лаврентий, насколько их сегодняшние обещания осуществимы? И насколько их запросы обоснованы, ты можешь в ближайшее время уточнить?

— Уже уточнил. Если сегодня дать Глушко возможность строить жилье, то через год, точнее следующим летом, он сможет приступить к разработке нужного Челомею ракетного двигателя. То есть к подготовке уже рабочих чертежей, составления детального проекта — а еще через пару лет мотор он, конечно, сделает. Но не раньше, все же набирать-то он будет молодежь, выпускников институтов, которым еще работе учиться и учиться.

— Хм… а кроме как Глушко новые сотрудники никому не нужны? И откуда Шахурин кирпич возьмет?

— Не Шахурин, а именно что Мясищев… и Челомей: у них в подсобных хозяйствах кирпичные заводики вовсю уже второй год работают. То есть они почти у всех предприятий МАПа работают, просто в Химки кирпич не из Казани же или из Воронежа везти. Кстати… забавный такой факт: авиаторы кирпич глиняный в основном делают и довольно много такого, который они «прессованным» называют, а наши атомные предприятия на силикатном сосредоточились.

— Это как? Что значит «сосредоточились»? Вместо бомбы кирпич производят?

— С бомбами все в порядке, там на посторонние дела не отвлекаются. В Электростали своими силами, на субботниках в основном, печь поставили для металлолома: сталь, конечно, паршивая получается, но в Подольске из этого хренового железа делают — тоже на субботниках — автоклавы для выпуска силикатного кирпича. В Мытищах на кирпичном, на третьем кирпичном, уже девять таких поставили — и в сутки штампуют полмиллиона штук, и из мытищинского кирпича сейчас даже в Москве больше половины домов строится. Делали бы и больше, но вывозить продукцию с завода не успевают… Кстати, прессы для его формовки как раз у Челомея сделали: у него с гидравликой на опытном заводе дело туго поставлено.

— Я думаю, что не дело, когда атомные заводы кирпичом занимаются… надо эти все заводы в соответствующие министерства передать. Не кирпичные, а…

— Заводы для выпуска оборудования еще построить нужно, а на это того же кирпича много требуется. И опять же: люди там сверхурочно работают, без сверхурочной зарплаты — но для себя. То есть не только для себя, но отбирать у них возможность быстро улучшить жилищные условия…

— Не будет никто отбирать, и сверхурочные им все же стоит платить. Пока — пока эти нужные заводы не выстроим. У нас вся страна живет в исключительно стесненных условиях, и если мы не позаботимся о том, чтобы люди увидели — своими глазами увидели — что это явление временное…

— Увидят. В Госплане строительство заводов стройматериалов на два следующих года уже в деталях расписано, МАП, Средмаш и МОМ оборудования для них изготавливать уже может… какое-то количество, но хоть так. Надо бы Госплану указать, что нам стекла оконного остро не хватает…

— У нас всего не хватает, причем остро. Кстати, а все эти заводы кирпичные — они чем топятся-то?

— С электростанциями у нас получше стало, а на газомоторных моторы уже поизносились… до полной непригодности. Но газовые установки — они еще лет сто проработают… ну, пятьдесят, и их никто пока с топливом не ограничивал. Газом и топят.

— Тогда… ладно. Я с тобой еще насчет Украины кое-что обсудить хотел…

— А чего тут обсуждать-то? Я свое мнение уже высказал и менять его не собираюсь. Патоличев…

— Уверен, что справится?

— Придется справиться, больше-то некого… Справится — он уже с обстановкой в республике неплохо знаком, а мы, если потребуется, поможем. Только думаю, что не потребуется…

Капитан Волюшенко — то есть уже капитан в отставке — был в целом судьбой доволен. Ну, отсидел два года в лагере за сдачу в плен, так не расстреляли же. И даже обычных «десяти без права» не дали: наверное, не получилось у НКВДшников выяснить, чем занимался товарищ Волюшенко в плену. И не получится теперь, не получится просто потому, что какое дело МГБшникам до рядового летчика Благовещенского авиаотряда? Не самого плохого летчика — ведь плохому вряд ли дадут новенькую машину. Причем машину, которую в серию только собираются запустить — и именно ему, летчику Волюшенко, предстоит в запуске машины поучаствовать. Немножко, не высовываясь…

А полковник Макаров — действующий полковник, хотя и приехал он сюда в штатском — имел несколько иное мнение. И был он весьма зол, поскольку четыре месяца ему, сорокапятилетнему мужчине, почти четыре месяца пришлось учиться управлять этим «летающим антиквариатом». Теоретически он теперь мог самолет даже посадить без особого риска, но это только в крайнем случае — а такой случай планом не предусматривался. Так что он уже неделю спокойно сидел в правом кресле в кабине этого неуклюжего самолета и вел с командиром обычные «мужские разговоры»: про баб в основном, немножко про войну — но совсем немножко: ведь по легенде «старший лейтенант» почти всю войну провел в тылу, летая на Ще-2, а до этого — вторым пилотом на «Дугласе». Но неделя прошла — и в очередном рейсе из Хабаровска на борт взяли высокопоставленного пассажира. А еще — перед тем, как пассажир вошел в самолет — на борт погрузили большой деревянный ящик.

Примерно через час после взлета командир судна обратился к помощнику:

— Слава, что-то мне не очень хорошо… возьми управление… и давай лучше в Хабаровск вернемся…

— Не волнуйся, все сделаю правильно.

Полковник — которого звали совсем не Слава — выглянул в салон: гость, как ему и полагалось, мирно спал. Тогда он, выглянув в окно и убедившись, что внизу уже проплывает Малый Хинган, закрепил штурвал извлеченной из рукава летной куртки приспособой, открыл валяющийся в салоне ящик. На то, чтобы вытащить из ящика тело и усадить его в правое кресло у него ушло буквально пара минут, все же мастерство не пропьешь. Затем он надел так же спрятанный в ящике парашют… неприятно, конечно — но при работе в СМЕРШе приходилось и менее приятные вещи использовать. Открыл дверь, выкинул за борт ящик, не спеша вернулся в кабину, снял приспособу со штурвала, уменьшил газ… Еще раз огляделся — и вышел в открытую дверь. По уверениям специалистов, самолет свалится минут через пять-десять, а если не свалится, то на малом газу опустится и в какую-нибудь гору врежется. И у оставшихся в самолете шансов на выживание будет крайне немного. А если кто-то и выживет, то за этим проследят уже другие люди: товарищ Абакумов подобными делами занимался исключительно аккуратно.

Летчика полковнику было совершенно не жаль: откровенно говоря, всю прошедшую неделю он с огромным трудом удерживался от того, чтобы своими руками не придушить этого охранника фашистского концлагеря. А пассажира… Приказ ему зачитал лично товарищ Абакумов, но, судя по тому, что рядом с министром сидел лично товарищ Берия, внимательно глядя на полковника Госбезопасности, пассажира тоже жалеть не требовалось.

Спустя десять дней на докладе у Абакумова капитан Коноваленко (с которым полковник Макаров не один десяток шпионов и диверсантов во время войны нейтрализовал) сообщил:

— Красиво упали, без пожара, но все равно всмятку. Я поисковой группе координаты примерные указал… километров на пятьдесят южнее, так что до весны точно никто ничего не найдет. А если и весной не найдут… летом пойду с геологами что-то в горах искать.

— Ну что, — криво усмехнулся Виктор Семенович, — по «Звезде» вы заслужили, а, может быть, и по «Знамени». В отпуск не отправляю, какой отпуск-то в конце октября? Но на следующее лето на месяц в Крыму можете рассчитывать, это лично Лаврентий Павлович распорядился. Однако сейчас новая работенка намечается, так что не расслабляйтесь особо…

Вот такие они — бабочки. Взмахнула одна крылышком — и последний летающий экземпляр самолета, который никогда уже не получит индекс «Ан-2», забрал с собой на тот свет и одного не очень верного товарищу Сталину товарища, который теперь никогда уже не станет Первым секретарем ЦК партии…

Пятидесятый год в стране начался довольно успешно. А конкретно в МАПе — более чем успешно. Как, впрочем, и в МОМе, и в Средмаше. Не потому, что было что-то выдающееся сделано, а как раз потому, что ничего выдающегося сделано не было. На предприятиях министерства шла обычная, в чем-то даже будничная работа — и шла она практически в полном соответствии с планами. Планово производились самолеты, планово изготавливались новые изделия под шифром РДС-1, планово шли запуски ракет…

То есть как раз запуски шли не очень «планово», каждая вторая ракета (если иметь в виду «дальние», жидкостные) летать никуда не хотела. Или хотела лететь вовсе не туда, куда хотели ее отправить люди. Но это-то было всем понятно: работа принципиально новая, в ней неизвестного больше, чем известного вообще во всех других отраслях машиностроения.

По этому поводу в скромно обставленном кабинете в новеньком здании в Реутово собрались несколько человек, перед которыми товарищ Сталин поставил один непростой вопрос. То есть вопрос он задал только одному из них — Главному Маршалу авиации товарищу Новикову, но отвечать на него предстояло всем:

— Итак, мне предстоит, причем уже на этой неделе, ответить на простой вопрос: какого хрена страна тратит многие миллионы на работу КБ в Подлипках, если ваше изделие…

— Я думаю, что ответить на вопрос очень просто, — заметил Владимир Николаевич, — мои самолеты-снаряды все же хоть и очень непростые, но все же самолеты. Это сейчас в противника нет средств, способных эти самолеты сбить, но никто не гарантирует, что такие средства не появятся через год-два. Насколько мне известно, мы тоже такие средства разрабатываем… кстати, именно ракеты. А вот то, что собирается сделать Королев, и даже то, что он уже делает — это в обозримом будущем сбить никто не сможет.

— Веский довод.

— Но не единственный. В принципе его ракеты и лететь будут гораздо быстрее.

— А если твою ракету… ну, которая у тебя в качестве стартового ускорителя…

— Начну с того, что у меня такая ракета лишь в проекте, а у Королева ракеты уже летают.

— Хреново летают, из шести до цели только две долетели.

— Но он ракеты свои когда-нибудь доведет. К тому же никто не гарантирует, что моя — будущая — ракета будет сразу летать хорошо. Я, конечно, ее тоже когда-то доведу до рабочего состояния, но в этой части Королев меня обгоняет лет на пять, а то и на семь.

— Скромничаешь.

— Ничуть, просто трезво оцениваю возможности. У Королева уже ракета несет полторы тонны на шестьсот километров, причем за пятнадцать минут доносит

— А у тебя на полторы тысячи.

— Александр Александрович, пока что самолет-снаряд несет одну тонну, и на полторы тысячи километров он летит больше часа. И сейчас скорость мы увеличить не сможем, а когда сможем, то Королев уже будет пару тонн на три тысячи километров доставлять. Так что, думаю, тут спорить просто не о чем.

— Ну ладно, я понял. Но это что, выходит, что дальняя авиация не нужна будет?

— Почему? Я все же планирую машину довести до уровня доставки двух тонн на пару тысяч километров… где-то через год, максимум через полтора. И если самолет-снаряд пускать, скажем, над Тихим океаном…

— Хорошо, успокоил. Если тебе что-то от ВВС понадобится, то не стесняйся: поможем чем сможем. А можем мы многое… пока можем.

Когда Маршал покинул кабинет, Алексей Иванович поинтересовался у Владимира Николаевича:

— А вы уверены, что раньше свой большой самолет-снаряд сделать не получится?

— Абсолютно. Владимиру Михайловичу хорошо если за пару лет удастся планер разработать, на таких скоростях ведь никто в мире пока не делает и какие там проблемы встретиться могут, никто не знает. Мне Глушко двигатель для ускорителя хорошо если года через два выдаст, к тому же, как всегда у него было, тяжелее обещанного и с тягой похуже. Так что просто укоритель изготовить…

— А до получения двигателя у вас ускоритель разрабатывать не получится?

— Можно было бы попробовать, но фонды…

— Давайте так договоримся: вы готовите новое штатное расписание с учетом этой задачи, фонды министерство изыщет… и да, я помню про жилье сотрудникам, но об этом можете теперь не беспокоиться: Совмин принял постановление о массовом строительстве жилья, а с подачи Лаврентия Павловича все предприятия «девятки» будут использоваться в качестве подопытных кроликов. В Подлипках уже в план включено строительство двух с половиной тысяч квартир на этот и следующий год, в Реутове — для вас в основном — почти две тысячи.

— А Мясищеву? Или Глушко?

— О них тоже Совмин позаботился. И, обратите внимание, это без учета того жилья, что будет хозспособом строиться.

— Это радует. А по поводу ракетных ускорителей… постановление будет?

— Пока для вашего ОКБ будет только приказ по министерству, этого, думаю, на этот год достаточно. Только… в общем, людям Хруничева об этом знать не обязательно, а насчет двигателя мы с ним отдельно договоримся. Вы с Валентином Петровичем характеристики-то его уже согласовали?

А Валентин Павлович Глушко в это же время беседовал со своим министром. Михаил Васильевич Хруничев был человеком «военным» и особо политесы разводить не любил — но и хамить людям не любил тоже. А что речь его был в некоторой степени «военная», то подчиненные на это особого внимания не обращали, им было вполне достаточно и того, что министр старался все необходимое для работы своих многочисленных ОКБ обеспечить. И чаще всего обеспечивал — при условии, что КБ эти выдавали стране обещанное. Однако общаться с подчиненными все же предпочитал у себя в кабинете:

— Ну что, Валентин Петрович, возьметесь за задачку, которую нам товарищ Челомей поставить хочет?

— Да с удовольствием! Владимир Николаевич — в отличие от Сергея Павловича, кстати — задачи ставит очень… обдуманно и аргументировано. Вот он же вообще не химик, а ко мне пришел с конкретными предложениями и по топливу, и по окислителю. Мы, конечно, пока не проверяли — но вряд ли он нас обманывать собрался, а по всему выходит, что у двигателя на таком топливе удельный импульс раза в полтора выше получится. При том, что поскольку ничего криогенного нет, то и конструктивно попроще. Теоретически, на практике все же потребуется и топливную пару проверить, и конструкцию правильно придумать — а это и люди, и время… кстати, товарищ Челомей эти потребности тоже довольно трезво оценивает. А то, что все это довольно ядовито… я понимаю, Сергею Павловичу космос снится, но если мы говорим о боевой ракете…

— Тогда разрешите вас порадовать. Постановлением Совмина здесь, в Химках, намечено строительство двадцати домов по шестьдесят квартир, причем довольно неплохих, я вам скажу. Для вашего ОКБ и завода жилье, а приказом по министерству вам еще сотню инженерных вакансий открываем и для рабочих… вы сами мне напишите, сколько заводу потребуется, решим вопрос. Но учтите: прежние все задания остаются в силе, так что наберите новых сотрудников, задачи как-то перераспределите… за год двигатель сделаете?

— Вы смеетесь? За год только выпускников хоть немного поднатаскать подучится. Да и товарищ Челомей срок указывал ориентировочный «к началу пятьдесят третьего».

— Челомей нам не указ, у него свое министерство. Так что если двигатель на испытания поставите весной пятьдесят второго… А по фондам вам беспокоиться не надо, приказом Лаврентия Павловича всем, кто что-то делает для доставки специзделий в нужную точку, фонды сверх всяких лимитов выделяются. Но, сами понимать должны, страна и результатов работ таких с нетерпением ждать будет. Вы идите… в столовую пока идите, а вернетесь — все приказы в секретариате и заберете. Хорошо, что вы сами согласились эту работенку взять.

— А если бы не согласился?

— Тогда бы делали ее из-под палки, по приказу. Но мы же оба прекрасно знаем, что работа из-под палки результат дает в лучшем случае удовлетворительный. А нам нужен отличный!

Лето пятидесятого года сразу в нескольких подмосковных городах выдалось очень грязным: улицы были покрыты даже не пылью, а именно что грязью, причем местами — вообще «по колено». Но никто из жителей этих городов не роптал: ведь грязь по городу разносили грузовики, которые везли кирпич, цемент, стекло, трубы, окна и двери, еще много всякого стройматериала — который буквально на глазах «собирался» вместе и превращался в жилые дома. А так же в школы, детские сады, магазины и поликлиники… И в каждом таком городе строился и «дом культуры», возле которого разбивался в обязательном порядке парк. Причем настоящий парк, а не «парк военного времени»: железные столбы ограды украшались сверху не корпусами гранат Ф-1, а специально для этой ограды отлитыми чугунными цветами. Лилиями, то есть какими-то на лилии похожими — но сам факт того, что «теперь даже для парка страна может делать украшения», людей очень радовал и вдохновлял.

Ну новенькие магазины вдохновляли. Конечно, особым изобилием товаров они похвастаться не могли, но все необходимое в них уже было. И не нужно было за этим «необходимым» куда-то далеко переться. А когда первого сентября двери открыли новые школы — это был уже вообще праздник и для детей, и для взрослых: нужда в двух сменах в школах почти исчезла… то есть не совсем еще, не все запланированные школы успели построить. Однако фундаменты «еще не построенных» уже народ увидел — и в будущее своих детей смотрел очень уверенно.

А когда люди жизни радуются, у них и работа идет веселее. Веселее и быстрее, так что в уже в декабре на стенд в городе с удивительным названием «Новостройка» встал новенький ракетный двигатель. Работающий на гептиле и тетраоксиде азота…

Глава 17

Испытания нового двигателя Глушко в Новостройке продолжались почти четыре месяца. Точнее, собственно испытания шли недели три, а остальное время потребовалось для ремонта стенда после того, как первый двигатель на нем взорвался. Причем планово взорвался: по каким-то не очень понятным правилам было принято решение провести на этом двигателе «ресурсные испытания» и он семь раз подряд запускался на полную мощность «с полными баками топлива». И вот именно «полные баки» (вообще-то смонтированные в отдельном боксе стенда) и «подвели»: какой-то раскаленный осколок взорвавшегося двигателя влетел в этот самый бокс… Бумкнуло громко.

Ну, дело-то житейское, стенды взрывали двигателей ломались нередко — так что его спокойно починили и испытания продолжили, но уже без фанатизма. А когда эти испытания закончились, состоялось «межведомственное заседание», а котором приняли участие товарищи Шахурин, Хруничев, Глушко, Мясищев и — в качестве «инициатора затеи» — товарищ Челомей. А так же на совещание пригласили несколько «непосредственных исполнителей» и «контролеров» — то есть тех, кто двигатель конструировал и кто делал заключение о результатах испытаний.

И первым выступил товарищ Хруничев:

— Ну что же, я думаю, что результаты первой совместной работы МОМ и МАП можно считать относительно удачными: двигатель товарищ Глушко разработал, изготовил и успешно испытал. Теперь — добавил министр с нескрываемым ехидством — можно подумать и о том, кому этот двигатель вообще нужен. И нужен ли он вообще хоть кому-нибудь. Было бы крайне неплохо услышать хоть какие-то конструктивные предложения, а то ведь мне отчитываться за потраченные средства предстоит на заседании Комиссии ВПК, так что внимательно слушаю.

— За потраченные средства мне предстоит отчитываться, — сердито ответил Алексей Иванович, — ведь все финансирование разработки шло за счет средств МАП. Владимир Николаевич, — он повернулся к Челомею, — мы вас слушаем.

— Я думаю — поскольку со схемой нового самолета-снаряда собравшиеся в целом знакомы — что вопрос о применимости этого двигателя можно даже не рассматривать. Потому что четыре двигателя с тягой по семнадцать тонн-сил поднять изделие массой в сто восемьдесят тонн конечно же не могут…

— То есть деньги были выкинуты на ветер! — очень сердито прокомментировал эти слова Михаил Васильевич.

— А вот этого я бы не сказал. Двигатель доказал, что топливная пара гептил-тетроксид диазота вдвое превосходит по характеристикам керосин-кислород, и — если мы не отвергаем использование этого топлива, то только на конструкции ускорителей самолета-снаряда мы сэкономим минимум четыре тонны, а если внимательно подумать…

— О чем тут думать-то?

— О конструкции, ведь теперь нет необходимости заботиться о температуре в баках и, скорее всего, можно будет для них использовать другие материалы. Так вот, если хорошо подумать и плотно поработать с представителями ВИАМ — Челомей кивнул в сторону сидящих в кабинете «представителей» — экономия может составить от шести и до десяти тонн.

— Но ведь этот двигатель вы использовать не хотите…

— Не хочу. И не буду. Но я думаю — Владимир Николаевич с легкой улыбкой поглядел на съежившегося под тяжелым взглядом министра Валентина Петровича — что если рассматривать разработанный за три месяца двигатель как демонстратор технологии и стендовый опытный образец, то можно с уверенностью говорить о том, что товарищ Глушко на разработке двигателя уже штатного сэкономил минимум год, а то и два.

— Я присоединюсь к словам Владимира Николаевича, — добавил товарищ Келдыш, — и даже, пожалуй, кое-что добавлю. По всем параметрам этот опытный двигатель превосходит — с учетом масштабируемости, конечно — двигатели керосин-кислородные и керосин-меланжевые. То, что двигатель был разработан и испытан в такие сжатые сроки — это уже научный и инженерный подвиг, а если говорить о стоимости этого двигателя… Валентин Петрович, вы же делали оценку стоимости при серийном производстве?

— Ну… да. Очень примерную. В опытном производстве один двигатель обошелся заводу в сорок восемь тысяч рублей, а при серийном выпуске по оценкам наших технологов стоимость можно и вдвое сократить, и даже больше.

— А каковы ваши планы по разработке более мощных изделий?

— Если будет предоставлено финансирование…

— Насколько я понял, перспективы этих двигателей выглядят очень обнадеживающе, — Хруничев снова не дал договорить выступающему, — и видят эти перспективы не только товарищи из МАПа, так что финансирование мы изыщем. В определенных пределах, конечно, но, судя по вашим словам, для этого двигателя они оказались… невелики.

— И мы, если потребуется, тоже средств добавить сможем, — сообщил Шахурин, — если на выходе будет удовлетворяющий нам двигатель.

— Тогда я продолжу. У нас была уже проведена предварительная проработка двигателя с тягой до сорока тонн…

— Мало, — тихо заметил Челомей, но Валентин Петрович на его слова внимания особого не обратил.

— … и усиленного варианта с тягой до шестидесяти тонн-сил. Причем, отдельно хочу заметить, сто мы предполагаем отработать технологию увеличения тяги опять-таки на этом, уже разработанном, опытном двигателе с доведением тяги — в срок до полугода при поддержке работ со стороны министерства — до двадцати двух-двадцати четырех тонн… на уровне моря с такой тягой, и свыше двадцати пяти тонн в безвоздушной пространстве.

Челомей, в ходе выступления Глушко что-то быстро прикидывающий на бумажке, тут же сообщил:

— А вот с такой тягой доработанный двигатель уже может представить серьезный интерес. Вы ведь не собираетесь при этом вес двигателя существенно увеличивать?

— Валентин Петрович, — видимо Хруничев уже пришел к какому-то важному выводу, — постарайтесь мне смету на ОКР по… по обеим вариантам подготовить в течение недели, я думаю, что в свете мнения Мстислава Всеволодовича у меня будут серьезные доводы за продолжение работ по таким двигателям.

— Но Королев…

— Я знаю мнение товарища Королева, но есть еще и товарищ Янгель, у которого имение несколько иное. Перед нами поставлена задача донести специзделие куда надо и когда угодно, так что мнение любого, даже самого заслуженного, товарища мы будем рассматривать исключительно с этой точки зрения. И — я думаю, что товарищ Шахурин меня поддержит — мы не будем в этой работе делить конструкторов на авиационных и ракетных. У нас нет времени на то, чтобы друг с другом бодаться…

Николай Семенович Патоличев на новом посту трудился не покладая рук. Потому что мест для приложения усилий было много, даже «слишком много». Но кое-какие «завалы» — особенно в «кадрах» — удалось разгрести довольно быстро — зато и работенки прилично добавилось…

С собой Николай Семенович притащил в Киев работника совсем не партийного: старого «уголовника» Тимофея Чистякова. Этого «кадра» Николай Семенович перетащил из Челябинска, где Чистяков работал заместителем начальника отдела по борьбе с бандитизмом во время войны — но в Киеве «слишком старый для звания» капитан МВД Чистяков работал всего лишь начальником гаража при республиканском ЦК. А занимался полковник Чистяков руководством специальной бригады по расследованию связей «фашистских прихвостней», которых группа Абакумова при расследовании «по Хрущеву» выявила очень немало…

Работа в республике оказалась даже более трудной, чем Николай Семенович предполагал поначалу — но была она и очень интересной. Местами: все же именно ему пришлось «отработать роль», сообщая переведенному уже в Москву Хрущеву, что якобы «зарезанный» самолет собираются запускать в производство «в каком-то занюханном Благовещенске, но если тамошний главный инженер почувствует поддержку из Москвы, то аргументы за перевод заводу в Киев или в Днепропетровск готов лично Сталину предоставить…» И инструктировал его лично товарищ Судоплатов, который «придал красоту» операции, имея в виду в дальнейшем обвинить в гибели члена ЦК выявленного фашистского прихвостня. Правда Лаврентий Павлович, получив за время подготовки операции много информации по деятельности Хрущева на посту первого секретаря ЦК республики, сказал:

— Ну исчез где-то — да и пес с ним. Мы лучше среди членов ЦК слух пустим, что про вот это вот все он откуда-то узнал и смылся…

— А когда его найдут?

— Ну, скажем, что неудачно смыться попытался, — усмехнулся Берия. — Вы, товарищ Патоличев, лучше свои задачи решайте, вам в республике столько говна поднавалили для разгребания…

Ну да, поднавалили. Но и «бригаду ассенизаторов» Москва прислала, так что к лету пятьдесят первого бандеровщину зачистили практически в ноль. А теперь нужно было честным людям хорошую жизнь налаживать, и это было очень непросто. В особенности с учетом того, что в стране каждая копейка была на счету — и копеек этих катастрофически не хватало.

Правда, появился один «источник» поступления «копеек» в республиканский бюджет: возле городка Желтая Река геологи нашли в железорудной шахте уран, и в республику денежка пошла. Но исключительно по линии Спецкомитета, и чтобы часть поступающих средств перекачать в республику, нужно было очень постараться. Например, на предприятиях республики делать все (или почти все), что новому комбинату для строительства требуется. Решаемый вопрос — нужно было всего лишь наладить выпуск стройматериалов, горного оборудования — но чтобы такие предприятия выстроить и запустить, тоже требуются изрядные средства, а вот где эти средства изыскать…

Двадцать четвертого июля — в день принятия постановления об организации Восточного ГОКа — Николай Семенович имел «очень интересную встречу» в Москве. С товарищами Сталиным и Берией:

— По нашим расчетам мы уже к сентябрю сможем полностью закрыть потребности строительства комбината в арматуре, бетоне, стекле и кирпиче без ущерба всем остальным проектам в республике. Для чего нам потребуется лишь немного ускорить ведущиеся слишком медленно строительства семи предприятий, и чисто технически мы…

— То есть вы тоже хотите получить дополнительные средства из союзного бюджета, — констатировал товарищ Сталин. — Сколько?

— Если в союзном бюджете есть лишние деньги, то республике они, конечно, не помешают, — усмехнулся Николай Семенович, — но я что-то не помню, чтобы где-то у нас лежали склады с неиспользуемыми деньгами. Зато в республике произвели определенные подсчеты — и пришли к интересному выводу: только в системе начального образования у нас выкидывается на ветер ежемесячно свыше тридцати миллионов рублей. А всего по республике туда пускается куда как больше полумиллиарда в год — и я собираюсь это безобразие прекратить.

— Интересно, как это, по вашему мнению, происходит? Хищения такие? — очень удивился Сталин. А Лаврентий Павлович заметно напрягся.

— Никаких хищений. В республике только учителей украинского языка почти сорок тысяч человек, по несколько в каждой школе, причем с зарплатой от восьмисот пятидесяти и выше, хотя даже математики получают максимум семьсот пятьдесят. И нагрузка у них… если в школе один математик и три учителя украинского, то уже понятно. Это при том, что более восьмидесяти процентов учеников родным языком считают русский!

— Вы, товарищ Патоличев, не совсем понимаете национальную политику партии…

— Я-то понимаю, население ее не понимает. Еще почти полмиллиарда тратится на выпуск книг на украинском, якобы художественных — но, по данным книготорга, больше восьмидесяти процентов такой литературы затем сдается магазинами в макулатуру: никто их покупать не хочет. А если вычесть из тиражей обязательные закупки в библиотеки…

— Вы точно не понимаете… — очень настойчиво начал Берия, но Николай Семенович продолжил:

— Это бы ничего, но… в книгах на украинском, включая даже школьные учебники, идет скрытое прославление украинских нацистов, искажается история Советского Союза… вот вас, Лаврентий Павлович, например, называют, хотя и несколько завуалировано, палачом украинского народа. Я эту книгу с собой принес, могу показать. А товарищ Сталин, если в эти учебники вчитаться, оказывается, недостаточно усердно выполняет указания великого украинского руководителя Никиты Сергеевича… Вы по-украински читаете или переводчиков пригласить?

— Даже так… Ну что… а какие меры вы хотите предложить?

— Самые что ни на есть простые. С нового учебного года отменяем обязательное изучение украинского во всех школах, родители сами будут выбирать, записывать детей в украинские или в русские классы. Если в школе «украинцев» набирается меньше десяти человек, то либо детей отправляют в другую школу, где таких учеников достаточно, либо — в небольших населенных пунктах, где других школ нет, родители получают право — не обязанность, а именно право — перевести детей в школы-интернаты. За отдельную плату. Что же до художественных книг, то на украинском они будут печататься исключительно по подписке — на этот счет постановление республиканского ЦК уже подписано, и республика на этом до конца года сэкономит уже четверть миллиарда.

— Вы уверены в том, что решение республиканского ЦК верное? — уже несколько спокойнее поинтересовался Лаврентий Павлович.

— Более чем уверен, и не только из-за экономии средств или изъятия явно антисоветской литературы и учебников. Статистика за последние пять лет показала, что чисто украиноязычные выпускники школ примерно в пять раз реже в состоянии поступить в институт, а там, где таким давались преференции по языковому признаку, выпускники уже институтов оказываются не нужны промышленности и науке: они, как сообщают наши специалисты, вопиюще безграмотны. Наиболее наглядно это видно в медицине: у выпускников мединститута во Львове смертность пациентов примерно в два с половиной раза выше, чем у обучавшихся на русском выпускников такого же института в Харькове…

— Мы думаем, — задумчиво проговорил Сталин, — что вопросы о том, как и кого обучать, республика вправе решать самостоятельно. А насчет авторов этих книжек…

— МВД республики их уже… — с легкой улыбкой прервал Сталина Патоличев, — но, знаете ли, поскольку Колыма в состав республики не входит, я попросил писак этих к работе пристроить товарища Абакумова. Направления на работу с перечнем заслуг мы ему передали, думаю, он сумеет им подобрать работу по заслугам…

— Таким образом, как я понимаю, вы обеспечите стройматериалами Восточный ГОК практически полностью, — полувопросительно-полуутвердительно сказал Лаврентий Павлович. Но, мне кажется, сэкономленных средств хватит и на другие проекты. Ведь экономия будет, как я понимаю, не разовой, а постоянной?

— Да, конечно. Сейчас республика считает очень важным развитие судостроения в Николаеве — туда мы направим изрядную часть сэкономленных средств, безусловно очень важно производство чугуна и стали… но это все же не республиканские, а союзные программы, мы только постараемся их немного ускорить. Что же до республиканских программ, то мы считаем, в этом нужно будет сконцентрировать усилия на домах отдыха, пионерских лагерях — и вот тут сэкономленные таким образом средства окажутся весьма существенными…

Когда Патоличев покинул кабинет, Лаврентий Павлович весьма недовольным голосом — и по-грузински — поинтересовался:

— Ну что, будем подыскивать нового первого секретаря в Киев?

— Нет, — ответил Иосиф Виссарионович уже по-русски. — Товарищ Патоличев не просто вскрыл проблему, но и не побоялся об этом сказать нам: на национальных языках просто невозможно обучить грамотных специалистов.

— Ну да, а Белоруссии…

— Товарищ Гусаров говорил, и говорил верно, что в Белоруссии нет языковой проблемы: двух-, и даже трехязычие в Белоруссии норма, и людям плевать на каком языке ты говоришь если они тебя понимают: на белорусском, на русском или на польском. Но в Белоруссии все высшее образование, и даже старшая школа — полностью на русском. И в Тбилиси мединститут на русском студентов обучает!

— А его идея сделать национальную школу платной…

— Ты слушал… невнимательно. Платная — если в населенном пункте почти все говорят по-русски, и родители все равно хотят детей учить… не как всех прочих. И плата будет не за обучение, а за проживание в интернате, а это дело другое. Причем, мне кажется, этим делом вообще товарищ Абакумов заниматься должен: нам нацизм, даже украинский… Мы не должны забывать, кто сжег Хатынь.

— Ну… да. Извини.

— А если товарищ Патоличев даст нам свой, советский, уран на год раньше, то пусть хоть на китайском детей учит! На сколько мы от американцев отстаем по производству бомб?

В МАПе состоялось очередное заседание Совета главных конструкторов. На этот раз темой был «разбор перспективных проектов пассажирских самолетов», а конкретно обсуждалось предложение Архангельского. Александр Александрович, имея в виду перспективный двигатель Люльки (или практически такой же двигатель Соловьева) с тягой около шести тонн собрался предложить ГВФ разработку пассажирского самолета на восемьдесят мест, летающий на полторы тысячи километров. Причем со скоростью до восьмисот километров в час. Машину он все же не «сам придумал», ОКБ получило заказ на разработку «пассажира» с новенькими двигателями Микулина — но те жрали столько топлива, что с ними в параметры заказа по дальности вписаться оказалось практически невозможным. Однако и Люлька в ЦИАМе и Соловьев в Молотове обещали га пару лет закончить разработку двигателей с тягой возможно и чуть похуже, но топлива потребляющие гораздо меньше — и у обоих уже были закончены аналогичные (в плане топливной экономичности) разработки двигателей в классе двух тонн тяги, так что шансы на реализацию проекта пассажирского самолета появились. Но — пока лишь шансы, к разработке собственно самолета товарищ Архангельский только приступать начинал, и — прежде чем начать тратить на проектирование народные денежки, свои предложения он решил обсудить с коллегами.

Подобные заседания стали — благодаря поддержавшему давнюю еще инициативу Петлякова Шахурину — регулярными, техпроекты в разные КБ рассылались предварительно для «внутренних обсуждений», так что собравшиеся уже «имели что сказать». И на этот раз говорилось много чего:

— Ну что, товарищи, начнем? — Алексей Иванович оглядел собравшихся конструкторов. — Предлагаю по старшинству, как на флоте — то есть начиная с младшего. Владимир Николаевич?

Челомей встал, подошел в развешенным на стене картинкам:

— У меня особых замечаний к проекту нет, разве что я бы предложил двигатели вывесить на консолях. Примерно как Владимир Михайлович — я Мясищева имею в виду — на своем фронтовом бомбардировщике сделал. Это позволит на текущем этапе не привязываться к конкретному двигателю, а когда кто-то из моторостроителей работу закончит — сразу приступить к испытаниям со штатным двигателем. Но главное — раз уж мы говорим о машине пассажирской — двигатель стоит в любом случае от салона отнести подальше: мало что в салоне слишком шумно будет, так еще в случае обрыва лопатки вероятность тяжелых последствий…

— Мы обрыв лопатки вообще можем не рассматривать, — заметил Алексей Иванович, — в ВИАМе эту проблему практически решили. Но вот замена двигателя при такой компоновке… боюсь, ГВФ упрется исключительно из-за сложности обслуживания самолета. Так что консоль мне кажется неплохой идеей.

— А я бы десять раз подумал и отказался бы от такой идеи, — заметил Владимир Михайлович, но уже Петляков. — Конечно, при таком расположении чистое крыло прилично бы улучшило аэродинамику, но если мы говорим о низкоплане, то придется либо шасси делать очень высокое, либо вообще менять схему самолета.

— Позвольте мне кое-что добавить, — поднялся Александр Сергеевич. — Как я понял, все, здесь собравшиеся, не согласны исключительно с силовой частью, я, кстати, тоже ей не очень доволен. Но у меня предложение по этой части тоже есть… — Яковлев замолчал, все остальные на него внимательно поглядели и, не дождавшись продолжения, Шахурин поинтересовался:

— Александр Сергеевич, ну рожайте же наконец!

— Просто формулировку подбираю правильную. У меня товарищ Адлер творчески переосмыслил подход Павла Осиповича в разработке нового штурмовика и повесил двигатели на консолях, но не на крыло, а к фюзеляжу — как на опытном штурмовике Сухого. Сзади подвесил, и решение получается вроде бы довольно интересным. При этом, конечно, возникают определенные проблемы… если основные баки в крыле размещаются, то и топливные магистрали, и управление двигателями… хотя как раз управление в результате выходит проще, чем для двигателей на крыле. В общем, Евгений Георгиевич проблемы эти, с моей точки зрения, довольно успешно решил и инженеры моего ОКБ с удовольствием с Александром Александровичем обретенным знанием поделятся. Не готовой конечно, конструкцией, все же у Адлера двигатель товарища Люльки едва полтонны весит, а те, что Александру Александровичу обещают, под две тонны получаются, но методики расчетов…

— В общем, — завершил общение Шахурин, — я вижу, что других замечаний по предложению товарища Архангельского ни у кого нет. Или… — он повернулся к Ильюшину, — Сергей Владимирович?

— Что? Ой, извините, я тут прикидывал, какой высоты шасси потребуется если двигатели на крыльевые консоли вывесить. Нет, у меня замечаний нет. Разве что… не замечание, в предложение: я с товарищами из ГВФ пообщаться много успел… Александр Александрович, вы, когда для них аванпроект готовить будете, кресла в салоне пошире расставьте, салон нарисуйте пассажиров на шестьдесят-семьдесят. Они все равно будут кричать, что маловато — но так у вас будет возможность быстренько «учесть их замечания», они обрадуются и доработанный таким образом проект сразу же примут.

— Спасибо!

Когда народ уже разошелся, Архангельский подошел к Шахурину:

— А если все же сначала попробовать вариант тактического бомбардировщика через ВВС?

— Но вы же сами говорили, что для него мощности этих двигателей будут недостаточными, а вот когда они — эти мощные двигатели появятся, то с ВВС разговор получится гораздо проще: будет уже готовый прототип. Так что пока ваше КБ занимается исключительно пассажирскими машинами. Решение Совета у нас есть, финансирование ОКР выделяем, товарищ Мясищев поможет опытную машину изготовить…

— А с производством? Сейчас уже все крупные заводы заняты.

— Александр Александрович, вы машину сколько проектировать будете, года два ведь, не меньше? Как раз товарищ Патоличев производственную площадку и подготовит. Есть у него такие планы…

Николай Семенович Патоличев, как и предыдущий первый секретарь республики, очень хотел развивать у себя авиационную промышленность. Но причины этого желания были в корне иными: Патоличеву не «престиж республики» требовался, а развитие научной школы, причем на пользу всему СССР. Ведь Совмин поручил ему — среди всего прочего — и развитие Харькова как индустриального центра энергетической промышленности, и эту задачу в принципе можно было считать даже выполненной: в городе уже и турбины для больших электростанций делали, и генераторы электрические. Тоже большие — но, положа руку на сердце, морально устаревшие: турбины делались еще по довоенным проектам. И Николай Семенович даже несколько совещаний провел, чтобы узнать, чего именно харьковским турбостроителям не хватает.

Узнал: турбинщики сказали, что «если использовать турбинные лопатки как на авиадвигателях, то…» — а разработки ВИАМ (по распоряжению Спецкомитета) шли только в МАП, МОМ и Средмаш. Дорогие эти разработки были, пока страна не имела достаточно средств, чтобы все это богатство в народном хозяйстве широко внедрять. Те же титановые лопатки ставить на энергетические турбины было явно дороговато — пока дороговато. Но использовать технологии, позволяющие совершенно не титановым лопаткам становиться в разы прочнее — почему бы и нет? Вот только для того, чтобы лопатки такие сделать, нужна соответствующая наука, а науку двигают высокотехнологичные отрасли промышленности вроде авиационной. Поэтому и Харьковский авиазавод было, по мысли Николая Семеновича, целесообразно переводить с выпуска устаревших самолетов на производство новейших реактивных лайнеров. В качестве одного из многих «двигателей науки», причем именно союзной (в «республиканскую науку» товарищ Патоличев не верил).

И все силы он прилагал к развитию всего высокотехнологичного, причем на этом направлении уже успел достичь определенных успехов. Были, конечно, у Николая Семеновича определенные тараканы в голове — но тараканы были не очень-то и серьезные, если не приглядываться внимательно, то их и заметить-то было почти невозможно. Впрочем, кое-кто к ним все же приглядывался, и приглядывался внимательно.

Однако тараканы — это не бабочки, они постоянно водятся «где-то рядом», и у каждого в голове водятся. И первый секретарь ЦК компартии Украины это прекрасно знал — а потому и сам приглядывался к тараканам у голове у того, кто следил за его собственными насекомыми. Просто приглядывался…

Глава 18

В сентябре комиссия МАП утвердила проект нового самолета Владимира Михайловича Мясищева и на заводе началась постройка опытного образца. С самолетом Владимира Михайловича Петлякова все оказалось несколько сложнее: хотя проект был уже утвержден, выяснилось, что двигатель для этой машины — уже изготовленный в Куйбышеве — существенно не дотягивает до заявленной мощности. Товарищ Малышев, как председатель комиссии ВПК по промышленным вопросам — даже предложил проект самолета закрыть и все работы по нему прекратить, но после долгих уговором со стороны Климова (который всячески поддерживал своего «ученика» Кузнецова) комиссия ВПК решила работу над машиной продолжить. Под гарантию Климова в том, что «двигатель будет доведен в течение года-полутора» — и Петляков все же решил (хотя уже в ноябре, с задержкой почти на два месяца против начального плана) приступить к постройке машины. Но это была работа по стратегическим бомбардировщикам, а с авиацией истребительной все получилось гораздо веселее.

Архип Люлька под перспективный самолет Ильюшина разработал двигатель, который получился почти на тонну легче двигателя Микулина (правда, на метр длиннее) и практически той же тягой. Ильюшин хотел предложить свою машину вместо фронтового бомбардировщика Мясищева — но комиссия ВПК проект завернула «в силу отсутствия существенных преимуществ предлагаемой машины» — и тут Павел Осипович, после обстоятельного разговора с Люлькой, предложил с этим, практически уже готовым двигателем сделать истребитель. Сверхзвуковой: Архип Михайлович рассказал Сухому про возможность использования в двигателе форсажа, повышающего тягу до более чем десяти тонн — и Малышеву эта идея очень понравилась. В ЦАГИ провели исследования на тему «как достичь максимального эффекта», к конкретным выводам не пришли — и Сухой получил задание изготовить сразу две машины с разными крыльями. Чтобы после постройки самолетов сравнить, какая конструкция окажется лучше, а затем под это дело и теорию подвести… Делать сразу две машины, понятное дело, было куда как сложнее, чем разработать единственную модель — но ему и времени на разработку дали два полных года. А пока — ВВС пользовалось теми самолетами, какие уже имелись.

А имелось тоже много чего: Яковлев с использованием нового (и небольшого) двигателя Микулина изготовил двухмоторный «барражирующий истребитель», который на маленькой скорости мог целых четыре часа в воздухе болтаться, в разгонялся в случае острой нужды практически до звуковой скорости. Гудков с Горбуновым предложили уже перехватчик с двумя такими же двигателями — сверхзвуковой, летающий со скоростью до полутора тысяч километров — но с запасом топлива на сорок пять минут полета. Эти две машины в сентябре были отправлены на испытания в ЛИИ, но решением генерал-лейтенанта Савицкого обе машины были запущены в серию еще до завершения испытаний. А Малышеву на вопрос «какого хрена» Евгений Яковлевич ответил просто:

— Обе машины хреновенькие, но лучше-то у нас пока нет. Сухой обещает года через два что-то показать, а пока и на этом полетаем. С МиГами-то атомные бомбардировщики хрен мы что-то сделать сможем.

И вот именно с МиГами вышло совсем уж некузяво. Яковлев, не мудрствуя лукаво, свой истребитель сконструировал по «поршневой» схеме, то есть два двигателя «висели» на крыльях. А Гуревич решил воспользоваться полезными советами ЦАГИ, где решили, что оптимальным вариантом для реактивных самолетов будет установка двигателей над крылом вплотную к фюзеляжу. Год назад на заседании НТС министерства по этому поводу Михаил Иосифович разосрался со своим заместителем Анатолием Гигорьевичем Бруновым, который категорически возражал против такой схемы — и товарищ Шахурин тут же, на заседании, «перевел» группу Брунова из КБ Гуревича в КБ Гудкова. Собственно новый перехватчик этого КБ и был в основном разработан в полном соответствии с идеями Брунова и под его непосредственным управлением, а вот у Гуревича изготовили новую машину в полном соответствии с рекомендациями ЦАГИ. С точки зрения аэродинамики машина получилась прекрасная, но вот из-за того, что раскаленные струи реактивного выхлопа нагревали фюзеляж так, что… в общем, заднюю половину фюзеляжа пришлось обшивать сталью, да и то это помогало не очень — и явно перетяжеленную машину ВВС принимать отказалось. Конечно, в КБ принялись «исправлять ситуацию», но времени на исправления — даже по самым оптимистичным прикидкам — требовалось слишком много…

ОКБ Гудкова и Горбунова располагалось в поселке Иваньково, но там — на заводе «морского авиастроения», с истребителями развернуться было просто негде — и в качестве «собственного опытного завода» в ОКБ передали 402-й авиаремотнтый завод. Причем заводу не просто «статус поменяли», а выделили изрядные средства для технического перевооружения, да и изрядная часть этих средств была предоставлена в «мягкой валюте»: большую часть нового оборудования для завода была закуплена в Германии. К тому же завод сначала перевооружили, и лишь потом его в ОКБ перевели — так что на заводе почти сразу и самолеты делать начали. Определенный опыт у рабочих и инженеров завода уже имелся: в тридцать шестом году, когда завод только что организовали, там начался и серийный выпуск самолетов. Конечно, по нынешним временам самолетик П-5 (гражданский вариант Р-5) технологически казался «на уровне каменного века», но и старые рабочие довольно быстро учились, и много талантливой молодежи на завод уже набрали.

Конечно, народу набрали пока явно недостаточно для серьезного производства — но это дело явлением сугубо временным. Поселок-то был маленьким, новых рабочих просто селить было некуда — и директор завода Горбунов большую часть времени занимался не управлением собственно заводом, а «обеспечением жилсоцбыта». Проще говоря, организовывал строительство нового жилья в поселке, других необходимых объектов…

С одной стороны это было не очень-то и сложно проделать: рядом располагался город Жуковский, в котором уже имелась приличная строительная база, а с другой стороны — мотаться каждый день из Иваньково в Быково, даже на самолете, было делам откровенно глупым. Так что Владимир Петрович практически все время в Быково и находился (как и главный конструктор ОКБ Гудков), а всю разработку возложили на очень опытного — хотя и молодого, всего-то сорокапятилетнего) — Брунова. Сами-то Горбунов и Гудков вообще стариками были: сорок шесть уже и даже сорок семь лет…

И когда «старики», закончив мотаться по стройкам, вернулись в Иваньково и внимательно посмотрели на творение «юного таланта», между ними состоялась довольно жесткая беседа:

— Толя, ты, когда проект свой рисовал, каким место думал? — с недоброй усмешкой поинтересовался Михаил Иванович.

— А что не так? ВВС уже решили машину в серию запускать.

— Это они неплохо решили. Но пойдут самолеты в войска, а краснеть нам придется?

— За что краснеть-то?

— За сорок пять минут полета, — на вопрос ответил Владимир Петрович. — Ты истребитель делал или кузнечика?

— Зато он летает со скоростью до полутора тысяч, — насупился Анатолий Григорьевич.

— Кто спешит — тот ошибается, — миролюбиво сообщил Гудков. — Ты вот немного поспешил — и в производство машину запустил с мелкими недоделками. Вот смотри, тут у тебя под двигателями пустое место большое — почему бы сюда еще один бак не запихать?

— Так под двигателями слишком уж горячо…

— Ну да, но место-то имеется! Кто там у тебя баками занимается, пусть подумают о теплоизоляции.

— Пусть тогда подумают и о баках вот тут, за удлинительными трубами двигателей. Тут, конечно, еще теплее… но если баки дополнительные впихнем, то топлива раза в три больше залить получится. И краснеть нам уже не придется.

— А на сколько машина потяжелеет… я уже не говорю об изменении центровки.

— А вот с центровкой ты же уже все заранее предусмотрел: у тебя зачем стабилизатор с компенсатором воткнут, разве не для этого? И все равно центровка машины задняя, так что больших проблем я тут не вижу. Разве что… я думаю, что кое-какое оборудование можно будет вперед переместить.

— И когда мы это успеем сделать?

— Интересные ты вопросы задаешь. Когда ВВС хочет получить серийные машины?

— Постановления еще не было, но генерал Савицкий сказал, что к следующему лету минимум две эскадрильи…

— Раз он так сказал, то с нас ВВС точно не слезут, ведь он начальник ПВО Москвы и области… так что со сроками всё ясно. А с возможностью в эти сроки уложиться… Шахурин вообще не против того, чтобы все ОКБ в Быково переехало, и там у нас скоро будет и здание самого КБ, и жилой городок довольно приличный. Как думаешь, если я объявлю, что все, кто машину до ума доведет, получит отдельную квартиру в Быково в начале следующего лета, народ проникнется?

— А эти квартиры-то будут?

— Для завода там строится новый квартал, полторы тысячи очень неплохих квартир у нас будет.

— Жуковские их не отберут?

— Толя, как тебе не стыдно об Алексее Ивановиче так думать? Жуковским он другое жилье строит, причем побольше, чем нам… да и получше. То есть это он думает, что получше…

— А на самом деле?

— А на самом деле квартиры у нас может быть и не шикарные получаются, но микрорайон в целом будет куда как удобнее: две школы, шесть детских садов и ясель, поликлиника своя, клуб… даже не клуб, я тут отловил студентов МАРХИ, с руководством института договорился — так они в качестве диплома нам дворец культуры такой отгрохают! В общем, будет у нас если и не рай на земле, то что-то к этому близкое. Ты только инженерам нашим не говори, что они и так все туда в следующем году переедут — и в серию самолет пойдет в лучшем виде.

— Ну… ладно. Хотя еще неизвестно, будет ли настоящая серия…

— Будет, будет, ты нос-то не вешай. Евгений Яковлевич, между прочим, когда к Сталину по поводу этих самолетов ходил… то есть это непроверенные слухи, он ходил твой и Яковлева самолеты пробивать, так вот: какого-то товарища Брунова он за какой-то там самолетик выдвинул на Сталинскую премию. Наврал Евгений Яковлевич или просто пошутил — это мы в феврале следующего года узнаем, но в целом…

— Ну и гад ты Миша! Сначала смешал машину с грязью, а теперь…

— А это я специально, чтобы уровень счастья у тебя повысился он такой новости. Счастливые-то — они куда как лучше работают, а нам поработать придется более чем прилично. Сплетню отмечать не будем, работать пошли — а отметим как работу закончим.

— И когда закончим?

— Как всегда: помрем — так работать и перестанем. Но с этим мы спешить точно не будем…

К началу пятьдесят второго года в авиапроме СССР царила эйфория: двигателисты с невероятной скоростью создавали новые двигатели, авиаконструкторы разрабатывали новейшие самолеты — и, казалось, конца этому счастью не будет. Ну да, всплывали некоторые проблемы — но все считали, что проблемы очень скоро устранят, а авиация семимильным шагами будет двигаться вперед, покоряя все новые вершины.

Но очень немногие замечали, что каждая новая вершина — как и в альпинизме — покорялась со все большими трудностями. Тот же Эверест: отовсюду виден, а ты поди залезь на него!

Роберт Людвигович был вынужден «на время» отложить новые разработки: появился двигатель, о котором он мечтал еще во время разработки своего «грузовика» — и пришлось заниматься его ремоторизацией. Климовский двигатель в пять тысяч сил как-то «промелькнул» мимо, так и не став серийным — зато «немецкий» мотор на шесть с лишним тысяч сил оказался очень даже подходящим для того, чтобы любой из уже выпущенных Ба-2 мог поднять и перетащить по шестнадцать тонн груза. Товарищи из транспортной авиации мимо такого улучшения характеристик самолета пройти не смогли…

Роберт Людвигович тоже «мимо пройти не смог»: для обеспечения такой грузоподъемности нужно было не просто моторы поменять. А эти «слоны», хотя и делались на заводе «в серии», все же немножко друг от друга отличались — и для удлинения грузовой кабины приходилось буквально каждую машину дорабатывать индивидуально. По мелочи дорабатывать, но все же работы было много.

Алексей Иванович Шахурин по этому поводу даже провел с представителями ВВС отдельное совещание, ведь расходы на каждую «модернизацию» составляли чуть ли не треть стоимости нового самолета, однако вояки уперлись: увеличение цены на треть при увеличении грузоподъемности практически вдвое они считали оправданным. Что же до самого Бартини, то он на вопрос министра ответил просто:

— Раз уж ВВС готово оплачивать мою работу по созданию тяжелой транспортной машины, то не стоит им мешать.

— Не по созданию, а по переделке…

— Это они думают, что по переделке. Ну да, старые машины я переделываю — но для этого мне приходится и код грузовой кабины усиливать, и еще много чего по мелочи. Подо что и новая оснастка нужна, и новые материалы…

— И что?

— И то, что через год-полтора в Воронеже будет полностью… почти полностью подготовлено производство под выпуск грузовика на сорок тонн.

— Поясните…

— Все просто: берем фюзеляж Ба-2, удлиняем его не на два метра, а на пять. Приделываем к фюзеляжу крыло побольше, уже с четырьмя двигателями — и опа! Тут, конечно, еще кое-что доделывать придется: управление машиной нужно будет целиком на автоматику переводить– ну так и для Ба-2 это делать приходится, а я не могу людям запретить работу делать… с прицелом на будущее, так скажем. Ценроплан… ну да, его целиком переделывать придется, но на заводе и инженеры опытные есть, и рабочие. Через года полтора, когда модернизацию всех нынешних Ба-2 в Воронеже закончат, проект новой машины будет полностью готов, и производство под нее — тоже. От возможности танки возить ВВС точнее не откажутся…

— Скорее всего да, не откажутся. Но… должен сказать, что на Воронежский завод много кто уже косится: у Ильюшина, думаю, скоро своя транспортная машина появится, а ее-то где делать? Нет, я о другом: Ильюшин у товарища Сталина пользуется огромным авторитетом…

— Ну пользуется, но это не помешало ему уже две машины в производство не запустить.

— Три…

— Вот видите! А в военно-транспортной авиации те еще хищники сидят, любого сожрут и не заметят. Просто им заранее аппетит нагуливать не стоит, а вот когда машина уже на крыло встанет, мы ее им покажем — и все будут счастливы. Но это вообще не срочно, а раз уд мы встретились, я хочу другую машину предложить. Мы тут с товарищем Бериевым поговорили… в общем, можно с новыми двигателями Люльки изготовить летающую лодку…

— Только реактивных гидросамолетов…

— Бомбардировщик, с дальностью полета тысячи на четыре… сверхзвуковой. По прикидкам, со скоростью под две тысячи машина сможет донести пять тонн очень полезного груза, или даже больше. А чтобы ей далеко летать, то можно по морю баржи с керосином расставить…

— Так, Роберт Людвигович, вы опять со своими фантазиями! В какой стадии проект находится?

— В самой начальной. То есть эскизный проект готов, расчеты — по дальности, скорости, грузоподъемности проведены…

— Завтра же мне их на стол, я послезавтра с товарищем Сталиным встречаюсь, и разговор как раз о стратегах наших пойдет.

— Так у меня вовсе не стратег вырисовывается!

— Это без барж с керосином не стратег, а если по пути подлодки расставить… завтра с утра мне все материалы на стол!

— ВВС не поддержит…

— Зато у нас в СССР есть еще и ВМС. И если я с ними завтра днем успею поговорить…

В авиапроме царила эйфория, а настроения в общемаше были в целом довольно унылые. Пока что ни одно из разработанных в министерстве изделий на вооружение не принимались, а два дивизиона, время от времени устраивающие показательные пуски в Капустином Яру, лишь «доказывали», что ракеты армии не нужны. Жидкостные ракеты не нужны, и уж точно не нужны ракеты, заправляемые жидким кислородом. Товарищ Хруничев роздал живительные пинки работникам НИИ-88, после чего там — проигнорировав вопли Сергея Павловича о «недопустимости», Михаил Кузьмич принялся изобретать ракету, в которой окислителем должен был использоваться «меланж». И, надо сказать, определенных успехов ему удалось достичь очень быстро: все же тесная кооперация МАП и МОМ (изрядно поддерживаемая личной дружбой Шахурина и Хруничева) работе сильно помогла: для ракеты Янгель взял двигатель, разработанный в НИИ-1 МАП конструктором Исаевым. Вообще-то его Алексей Михайлович для Челомея разрабатывал, но раз коллегам он оказался впору, то почему бы им и не помочь?

А дружба — она иногда к довольно странным вещам приводит: спустя полгода ОКБ-2 Исаева перевели из НИИ-1 МАП в НИИ-88 МОМ. А когда Челомей поэтому поводу пришел к товарищу Шахурину ругаться, тот ответил:

— Владимир Николаевич, ну чего ты тут разорался? Ну, перевели Исаева в МОМ, но он-то все равно для тебя требуемого мотора сделать не успел. А теперь ты — с бумажкой за моей подписью конечно — можешь в любой момент зайти к товарищу Хруничеву и потребовать, чтобы Глушко для тебя двигатель разрабатывать стал. Королеву-то с Янгелем «чужой» двигателист не нужен, у них теперь свой есть…

— Так уж и не нужен… — пробурчал Владимир Николаевич.

— Пока не нужен, и если ты этим не воспользуешься…

— Спасибо, Алексей Иванович, я понял. Попробую воспользоваться… только у Валентна Петровича свои тараканы у голове водятся: нам с Мясищевым для «Бурана» нужны двигатели тонн на семьдесят, а Глушко сейчас свой прежний двигатель дорабатывает и на новый он отвлекаться явно не спешит.

— Ну, не все сразу, вам же тоже двигатель не к спеху.

— Почему это не к спеху?

— Потому что двигатель Бондарюка на земле всерьез испытать никак не выйдет. Есть решение НТС сначала сделать небольшую испытательную машину, которая его двигатель куда надо поднимет и как нужно разгонит — а для этого килотонны тяги тебе не потребуются. Сможешь относительно быстро ускоритель для испытательного изделия изготовить?

— Быстро — это как?

— Есть предложение провести начальные испытания летом, а вот в каком году — сам решай. У Бондарюка испытательный аппарат вроде этим летом уже ожидается. Он говорит, что для испытаний машина у него получается примерно тонн двадцать весом, а детали ты у него сам уточни. Уточнишь, принесешь мне сметы, список необходимых смежников… да что я тебя учу, ты и сам все прекрасно знаешь…

Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. В Реутове ускоритель для испытаний двигателя товарища Бондарюка изготовили в конце сентября, а у Михаила Макаровича тестовая ракета была окончательно изготовлена лишь в конце ноября: все же конструирование двигателей и разработка летательных аппаратов — занятия совершенно разные. Так что пришлось поработать и инженерам Мясищева, и инженерам Челомея, специалистам из ЦИАМа и ВИАМа — ну а когда все было доделано, а КапЯре наступила суровая зима. Вообще-то зима военным не помеха, но изделие-то испытывали люди гражданские, а им комфорт нужен. Не для того, чтобы сидеть с сигарой у камина, попивая какой-нибудь херес или портвейн, а для того, чтобы многочисленная аппаратура, измеряющая разные параметры испытаний, нормально работать могла. А те, кто эту аппаратуру разрабатывали, почему-то не предполагали, что ей придется работать при сорокаградусном морозе в пургу…

Приемлемые условия на полигоне настали во второй половине апреля — и на КапЯре началось настоящее столпотворение. Первыми туда примчались ракетчики из НИИ-88, примчались, чтобы испытывать свою новую ракету, которую как они надеялись, армия уже не отвергнет. И в своих ожиданиях они не обманулись: по крайней мере военные товарищи подлипкинских конструкторов сразу не послали в очень далекое и довольно необыкновенное путешествие. Из трех пусков два прошли относительно успешно (а при первом ракета вообще меньше чем в километре от старта упала), и инженерам Королева и Янгеля было указано лишь на «недостаточную точность»: у второй ракеты был недолет в сорок километров, у третьей — всего двадцать.

Но вот к испытаниям ОКБ Челомея военные — хотя из собственно на испытания и не допустили — отнеслись с особым интересом. Просто потому, что десятитонная королевская ракета готовилась к пуску больше часа, а сборка из «ускорителя» Челомея с двадцатидвухтонным «испытательным аппаратом» — всего три с половиной часа. Из которых три часа двадцать минут инженеры и техники привинчивали к небольшой толстенькой ракете «полезную нагрузку»…

В армии иногда встречаются люди, которые сумели не забыть науку арифметику, и один из «представителей заказчика», приехавший на испытания изделия Королева (Челомей с Бондарюком испытания проводил в промежутке между вторым и третьим пуском «перспективной ракеты»), даже без арифмометра смог прикинуть, куда может улететь эта «реактивная бочка», если сверху на нее поставить не чуху в двадцать с лишним тонн весом, а что-то более напоминающее боеголовку. Ведь если «бочка» двадцать тонн за пару минут не просто вытаскивает на пятнадцать километров в высоту, но и разгоняет при этом до полутора тысяч километров в час… А если бочку сделать подлиннее… И когда он рассказал о своих расчетах кому надо…

В понедельник первого июня Владимир Николаевич докладывал о результатах проведенных испытаний лично товарищу Берии:

— Результаты пока не особо радуют, но они всего лишь промежуточные. Михаил Маркович уже выяснил, что является причиной повышенного расхода топлива в двигателе, до августа обещает часть проблем решить. А мы с Владимиром Михайловичем со своей стороны уже готовы внести определенные доработки в проект, так что, думаю… я практически убежден, что в следующем году мы сможем провести успешные испытания по запуску изделия на полную дальность и с полной полезной нагрузкой.

— Ну что же, ваша убежденность в успехе радует. Но у меня другой вопрос возник: вы на испытаниях использовали ускоритель…

— К сожалению, да штатного изделия абсолютно непригодный. В испытательном полете вы поднимали изделие весом чуть больше двадцати тонн, а штатная машина на старте окажется чуть меньше двухсот…

— Это я помню. Но армейские ракетчики… они, скажем, несколько удивились тому, как легко и быстро этот ваш ускоритель поднял двадцать тонн. По их прикидкам, у вас этот, как я понимаю, сугубо вспомогательный агрегат получился минимум вчетверо мощнее, чем ракета товарища Янгеля. И вроде бы гораздо надежнее: вы же, как мне сообщил товарищ Шахурин, ее на парашюте аккуратно спускали в том числе и потому, что на ней же собираетесь и следующие испытания проводить?

— Ну да, двигатели эти могут проработать довольно долго, а их у нас крайне мало.

— Я вот что подумал: если ускоритель сделать подлиннее, топлива залить в него не одну тонну, а тонн десять-пятнадцать…

— Наше ОКБ подобными расчетами не занималось, у нас совершенно иная задача.

— Я вашу задачу эту несколько с иной точки зрения поизучал. Отбросив ненужные детали выходит, что у вас каждый из четырех ускорителей должен примерно за пять минут работы разогнать почти пятьдесят тонн полезной нагрузки до сверхзвуковой скорости, то есть где-то до двух тысяч километров в час. Верно?

— Ну… в целом верно. За три минуты…

— Вы тогда вот что посчитайте: если половину… хотя бы половину этой полезной нагрузки заменить на дополнительное топливо, то как далеко такой ускоритель сможет донести пятитонную боеголовку? Или даже иначе вопрос поставим: если нужно донести пять тонн полезной нагрузки, то как далеко ваш ускоритель ее сможет донести?

— Товарищ Берия, я не готов ответить на такой вопрос. Для ответа потребуется не только расчеты провести, но и какие-то исследования…

— Проводите. Составьте смету для ОКР…

— Для НИР?

— У нас любителей языком почесать и прожекты нарисовать и так хватает. Именно на ОКР, и, по возможности, список необходимых смежников. Институт товарища Келдыша отдельно указывать не надо, он уже к работе готов… собственно, он данные наших специалистов с полигона и пересчитал. А даю вам… ладно, целый месяц на подготовку всех материалов, и первого ибля жду вас здесь с ними. В восемь утра жду…

Вот такие бабочки коварные существа: давным-давно одна взмахнула крылышком — и на тебе! Бабочка та уже сгинула бесследно — но тайфун… нет, не тайфун в каком-то задрипаном Техасе, тут все по серьезному: товарищ Челомей получил задание на разработку ракеты от самого товарища Берии. То Владимир Николаевич не был бы настоящим Генеральным конструктором, если бы, не воспользовавшись случаем, не развил бы идею «вышестоящего начальства». Спустя месяц, первого июля пятьдесят третьего года он доложил Лаврентию Павловичу детали нового своего проекта:

— Я думаю… инженеры ОКБ вопрос проработали и предлагают разработать не одну ракету, а целое семейство ракет Универсальных ракет: в одной конфигурации они смогут использоваться сами по себе, как, скажем, тактические носители различных боеголовок. В другой — в качестве разгонных блоков изделия «Буран». В третьей — качестве разгонных блоков другой, более мощной многоступенчатой ракеты или в качестве уже второй ступени такой ракеты…

— Интересное предложение. И как скоро вы сможете разработать такую универсальную ракету?

— Семейство ракет. А первую, одноступенчатую, по нашим расчетам мы сможем поставить на испытания примерно года через два. Я имею в виду, что товарищу Глушко для разработки и испытаний требуемого двигателя не меньше года все же потребуется.

— Ну что же, считайте, что год у вас есть. Комиссия ВПК, я думаю, в течение недели ваше предложения рассмотрит, финансирование выделит. Работайте! И страна ждет от вас успешного выполнения намеченного. Вы сами сказали: два года. Мы готовы столько ждать, страна готова ждать…

Глава 19

Бабочки — они существа мелкие, но красивые, и основное их занятие — запуск тайфунов в Техасщине. А тараканы — насчет их красоты можно, конечно, поспорить, но работу они свою работают туго. А в зависимости от того, какую работу они выполняют… то есть тараканы бывают двух видов — русаки и прусаки, и вот они… опять нет. То насекомое, что на русском именуется «прусаком», «русаком» называется в Германии — то есть это вообще один вид. Но все равно тараканов есть два вида: одни живут в дикой и не очень дикой природе, а другие — в головах разных людей. То есть в головах почти всех людей, просто часто они там мелкие, почти незаметные.

Вот такие незаметные тараканчики жили и в голове товарища Патоличева. Точнее, вообще один очень худосочный тараканчик жил: Николай Семенович сильно недолюбливал людей, родившихся на западной берегу Днепра. Очень сильно недолюбливал, и даже хотел выгнать нахрен Ивченко с Запорожского авиамоторного завода. Но когда ему все же сказали, что Ивченко «родился на левом берегу», все вопросы к конструктору у товарища Патоличева исчезли.

Впрочем, Николай Семенович все же был коммунистом — а, следовательно, и интернационалистом, и по национальности о людях все же не судил. Судил по делам их — и негласное распоряжение «западенцев на ответственную работу не брать» сопроводил припиской «до полной проверки личного дела, включая всех родственников». Вот просто проверять каждого претендента у органов времени не хватало, так что пока — и строго временно — исполнялась лишь первая часть указания. Что, впрочем, особо делу не мешало…

На Украине Николай Семенович работал так же, как и на прежних местах работы — самоотверженно, себя не жалея. И не жалея всяких «расхитителей социалистической собственности», а так же саботажников и просто бездельников — а список таких на Украине ему поначалу подготовил «старый уголовник» Чистяков, а затем и новые кадры из МВД и МГБ — привезенные «со старых мест работы» самого Николая Семеновича подтянулись: из Ярославля, из Ростова, из Челябинска. Одни челябинцы столько дел раскрутили! Собственно, именно эти кадры и привнесли в голову товарищу Патоличеву этого тараканчика…

Но привнесли они ему и кое-что иное: «по старым связям» эти «новые кадры» очень много интересного нашли такого, что, в общем-то, к Украине имело очень слабое отношение. Но вот ко всему Советскому Союзу — отношение непосредственное и, мягко говоря, весьма заметное. Но из Киева первый секретарь ЦК компартии Украины как-то воздействовать на происходящее не мог — так что он в основном украинскими делами и занимался — зато ими занимался более чем неплохо. Вероятно, работа в Челябинске ему вспомнилась — и за неполных полтора года объем выпускаемой в республике промышленной продукции фактически удвоился (и это если вообще не рассматривать продукцию «общесоюзную», подлежащую исключительно специальному учеты по закрытым статьям бюджета). Собственно, это стало причиной того, что Николай Семенович стал не просто секретарем ЦК КПСС, но и первым заместителем товарища Сталина по партийной линии. Впрочем, такая должность от основной работы в Киеве его не сильно отвлекала.

До марта пятьдесят третьего не отвлекала, а вот когда товарищ Сталин в конце марта свалился с тяжелым инсультом — отвлекла очень сильно. То есть очень-очень сильно: Иосиф Виссарионович, после двух недель интенсивной терапии, едва получив возможность хоть как-то говорить, высказался однозначно: инвалид во главе партии и страны не нужен, и на должность генсека нужно назначить товарища Патоличева. А на вопрос Маленкова «кого на предсовмина ставить», ответил, скорчив гримасу то ли от боли, то ли от откровенной глупости вопроса:

— Николай решит кого…

Авторитет Сталина был настолько велик, что ему — даже практически парализованному и с трудом способному связать пару слов — никто перчить не посмел, и страну в свои руки взяли Николай Семенович в должности Генерального секретаря партии и Пантелеймон Кондратьевич в должности Председателя Совета министров. Взяли в крепкие и безжалостные руки…

А рядом с ними стоял третий, не менее безжалостный человек, которому Сталин сказал:

— Лаврентий, ты занимайся безопасностью страны. А Коля будет ее развивать, помогай ему.

— Я… помогу.

— Хорошо. Но главное — не мешай ему. Я знаю, тебе кое-что в нем не нравится… но не мешай.

И Лаврентий Павлович «не мешал», а во многом и помогал. Очень во многом: все же Николай Семенович много интересного накопал, в том числе и на тех, кто изрядно самому Берии периодически досаждал. Или просто раздражал — но теперь Лаврентий Павлович узнал, что же на самом деле вызывало это раздражение…

Впрочем, и сам Николай Семенович периодически его раздражал более чем изрядно, но дело развития страны он вел настолько успешно, что товарищ Берия старался свое раздражение не демонстрировать. По крайней мере по атомному проекту…

Сам Лаврентий Павлович старался в суть всех проектов, выполнявшихся под его руководством, глубоко вникать — но он просто поражался, насколько глубоко во все проекты вникает новый руководитель партии. А ведь он-то занимался десятками, если не сотнями проектов одновременно! А еще он к разработке всех проектов постоянно привлекал товарища Андреева — и председателю КПК работы было очень много. В основном — скучной и рутинной, но иногда более чем не скучной. После проверки положения дел в Свердловской области в тюрьму комиссии партконтроля попали сразу четверо генералов и даже один маршал — впрочем, уже спустя две недели товарища Жукова (который оказался совсем не товарищем) разжаловали, лишили всех наград… Андрей Андреевич мимоходом заметил, что «из лагеря ему уже не выйти»: стоимость конфискованного имущества экс-маршала заметно превысила границу «в особо крупных размерах», в двадцать пять лет в колымском климате и более молодые вряд ли бы продержались.

Но вот по оборонным проектам дела в стране шли крайне неплохо, и товарищ Патоличев все необходимые средства всегда изыскивал. Причем он настолько глубоко вникал в суть вопросов, что довольно часто финансирование отдельных проектов начиналось до того, как суть проекта до конца формулировалась. Так, по центрифужной технологии разделения изотопов урана уже к началу лета были выделены средства, достаточные для постройки нового завода, на котором эти центрифуги делаться будут. И — достаточно для двух заводов, на которых центрифуги будут разделять уран…

Впрочем, поскольку все эти работы шли внутри министерств ВПК, средства выделялись «очень незаметно» для народа, да и для иностранных «наблюдателей» тоже. А откуда на первую атомную станцию будет поступать уран — да какая разница? Главное, чтобы уран этот был — и в поселке Желтая Река запушенный (под руководством именно товарища Патоличева всего за полтора года) Восточный ГОК теперь должен был выдавать стране по две с половиной тысячи тонн ценного металла в год. Поначалу выдавать…

А Николай Семенович вызвал к себе товарищей Курчатова и Александрова и — в присутствии Берии — сообщил им «интересную новость»:

— Товарищи, партия и правительство с большим вниманием относится к вашей работе. Но, хочу заметить, что для получения нужных вам материалов страна тратит слишком много электрической энергии…

Курчатов встрепенулся, но промолчал. Промолчал и Александров, однако он кинул в сторону Лаврентия Павловича «многообещающий взгляд». А Патоличев продолжил:

— И лично я не понимаю, почему ваши ученые тратят на работу так много электричества, но ее производить почти и не собираются. Вы сейчас строите атомную электростанцию на пять мегаватт мощности, и это хорошо. Однако хорошо, но мало — а где ваши предложения по строительству действительно мощной станции? Хотя бы мегаватт, скажем, на сто… для начала. Я знаю, вы в состоянии такую построить, и если вы ее построите там, где будут крутиться наши… Лаврентий Павлович, как их положено называть, вибраторы?

— Газовые турбины…

— Пусть будут турбины. Так вот, если эти турбины будут вращаться от энергии, получаемой из… продукции этих турбин, то будет великолепно и логически правильно. Поэтому… Игорь Васильевич, кто у нас будет заниматься проектированием такой станции? Насколько я знаю, такие электростанции строятся не очень быстро, так что начинать строительство нужно уже завтра. Лаврентий Павлович, вас я попрошу подобрать начальника строительства, предоставить товарищу Пономаренко перечень необходимых материалов для строительства… не только электростанции, но и всех объектов жилищного назначения и соцкультбыта. Я уверен, что страна все это — я имею в виду жилье и все прочее, кроме собственно электростанции, обеспечит товарищам физикам уже в этом году. А когда товарищи физики обеспечат нас… и себя электричеством… и дополнительным плутонием… Кстати, Лаврентий Павлович, вы уже второй месяц не рассказываете, что у нас творится с доставкой продукции товарищей физиков потребителям…

Разговор этот состоялся еще в конце мая, а в начале июля — после разговора с Владимиром Николаевичем Лаврентий Павлович был готов ответить на этот вопрос. Весьма подробно ответить…

После того, как Лаврентий Павлович подробно обрисовал Николаю Семеновичу ситуацию с «доставкой продукции потребителю», товарищ Патоличев по очереди посетил несколько предприятий ВПК — и начал свой тур с Реутова:

— Владимир Николаевич, насколько я понял, у вас уже есть двигатель для мощной ракеты, и я прошу вас вкратце рассказать, почему вы готовы собственно ракету изготовить минимум за два года. Не рассматривайте мой вопрос как попытку надавить на вас или как какую-то угрозу, мне просто нужно кое-что понять, чтобы верно планировать дальнейшее развитие страны — а какие-то технические детали меня особо и не интересуют.

— Если нее вникать в технические детали… В начале века цена самолета на три четверти состояла из цены мотора к нему. Во время войны моторы стали в десятки раз дороже тех, что были на заре авиации, но в цене самолета моторы составляли уже процентов двадцать, а то и десять. Потому что современный самолет — это не мотор, к которому как-то приделали крылышки, а сложная машина, но способная сделать в десятки раз больше, чем какой-нибудь «Фарман». С ракетами все еще сложнее, ведь в ней нет пилота и для того, чтобы она полетела куда нужно, требуется сложнейшая автоматика. С тем ускорителем, который использовался при испытаниях двигателя Бондарюка, системы управления как таковой вообще не было — это была именно бочка с топливом, прикрепленная к трем двигателям — но и она обошлась очень недешево, ее мое ОКБ разрабатывало почти полгода. Ведь нужно было не просто железную бочку сварить, а изготовить очень непростые баки, которые выдержат исключительно едкие химикаты внутри, разработать и изготовить трубопроводы, по которым эти химикаты попадут в двигатель, придумать систему, гарантирующую, что все двигатели будут работать с одинаковой тягой и одинаковое время. И многое другое — но сама эта бочка с двигателями — это еще не ракета. Ее задачей было просто разогнать полезную нагрузку весом в двадцать две тонны до определенной скорости — а вот направление разгона определяла уже эта нагрузка. Так что если мы из этих двигателей хотим сделать ракету, то все вышеперечисленное и еще очень многое из того, что я не упомянул, нужно проектировать заново — а это требует и времени, и средств. К тому же, я считаю… инженеры в моем КБ считают, что именно эти двигатели для серийной ракеты не подходят, слабоваты они подучаются. Товарищ Глушко сейчас трудится над улучшением их характеристик, но заранее предсказать, сколько эта работа может занять времени, просто невозможно…

— То есть вы хотите сказать, что вы и сами не знаете, когда у вас может получиться ракета и получится ли она вообще, так?

— Не совсем. Мы можем практически гарантировать, что какая-то ракета получится через два года. Но предсказать ее параметры заранее можно лишь весьма приблизительно. Сейчас мы можем сказать, что ракета сможет донести полезную нагрузку от полутоны до тонны на расстояние от четырех до шести тысяч километров, и попасть в круг диаметром от трех до десяти километров.

— Что-то не очень метко…

— Зависит от аппаратуры наведения, которую смогут к тому времени разработать другие институты. Институты, на которые мы ни малейшего влияния не имеем. Лаврентий Павлович, конечно же, обещал нам всячески помогать — но, к сожалению, во многих случаях мы и представить не можем, какая помощь может таким институтам потребоваться. Потому что мы, авиастроители, разбираемся в том, как строить летательные аппараты — а вот в той же системе астроориентации… я, например, как и любой другой инженер в нашем КБ, даже понять не в состоянии, как этот прибор может увидеть звезды на дневном небе…

— Ну что же, в целом картина понятна. Теперь давайте рассмотрим вопросы, касающиеся уже вашей работы. Как на предприятии обстоят дела с жильем для работников, хватает ли в Реутово школ, детских садов, ясель… и если ли на предприятии свой пионерский лагерь и дома отдыха для сотрудников? Ваши пожелания об этом, или еще что-то, что я упускаю…

В Казани Николай Семенович осмотрел завод, очень внимательно осмотрел строящийся новейший бомбардировщик. И задал Петлякову тот же вопрос про жилье и соцкультбыт. Его на самом деле очень интересовало как скоро получится обеспечить людей нормальными условиями жизни, причем интересовало не абстрактно, а совершенно конкретно. Программа, начатая еще при Сталине, предполагала увеличение строительства жилья в полтора раза каждый год в течение пяти следующих лет — и на Украине под его руководством программу выполнять получалось, а вот в остальных республиках не очень. Поэтому Николая Семеновича на самом деле больше всего интересовало, что могут сделать предприятия ВПК для того, чтобы планы все же выполнялись — а сделать-то они могли довольно много. Потому что все срывы планов объяснялись вовсе не тем, что «народ плохо на стройках работал», а тем, что стройкам просто очень многого не хватало. С кирпичом и цементом было в целом неплохо, а вот с разной арматурой… Не хватало, причем катастрофически, водопроводных труб — но с этим заводы ВПК помочь почти не могли. Не хватало стекла оконного — и здесь эти заводы кое в чем помочь были в состоянии. А еще не хватало простых водопроводных кранов — и вот с этим…

Владимир Михайлович, после некоторых размышлений, на вопрос генсека ответил так:

— Здесь, в Казани, мы практически ничего сделать не сможем — я имею в виду, в достаточно серьезных объемах. Но если направить определенные, довольно умеренные, средства в Зеленодольск… там товарищи с различными гидроприводами справляются великолепно, и опыт у них есть приличный. Опыт есть, а вот людей — даже для обеспечения гидравликой вот этих самолетов, когда они в серию пойдут, будет весьма напряженно. А если им дать задачу делать водопроводные краны, то они под такую программу наберут молодежь, новые работники профессию постепенно освоят — и выгода получится двойная: Зеленодольский завод создаст себе резерв кадров, а страна получит столь дефицитные краны. Понятно, что им нужно будет с сырьем помочь…

— Ну уж с этим мы помочь им сможем.

— Должен предупредить: хотя они для нашего строительства и понаделали запорную арматуру, но качество ее оставляет желать лучшего: ведь с латунью у нас серьезные трудности, а железные… Мне инженеры из отдела по капстроительству докладывают, что в течение следующих пары лет нам придется почти всю эту арматуру в уже выстроенных зданиях менять. Мы, конечно, стараемся как-то проблему решить, даже пионеров привлекаем по всей области для сбора цветного металлолома…

— А что, в области много медного лома?

— Очень мало, но пионеры больше нацеливаются на сбор старых консервных банок, олово ведь тоже материал крайне дефицитный. А мы, совместно с моторостроительным, выстроили небольшое производство… совсем небольшое, там всего три человека работают, но из банок, пионерами собранных, эти три человека за день добывают олова до десяти килограммов. Вроде и немного, но нам хватает на все радиотехническое производство.

— Интересная инициатива, надо подумать, как ее на всю страну распространить…

— Возможно это и имеет смысл, но больших надежд на это возлагать не приходится: мы-то банки консервные по всей республике собираем. А если по всему Союзу собирать, то может и полтонны в сутки получится…

— И полтонны лишними явно не будут, а если пионеры — то мы и расходов особых не понесем. Хотя пионерам за это тоже что-то нужно будет дать, эксплуатировать детский труд…

— Мы пионерам за сбор банок платим. Не деньгами, конечно — так на каждого такие копейки получаются, что и говорить о них смешно. Но на эти деньги книги в детские библиотеки закупаем… кстати, вам особое спасибо за это: больше половины детских книг мы в украинских издательствах получаем. Кстати, и сами банки, после того, как с них олово снимается, в дело идут: на моторном их в электропечи переплавляют на чугун и отливают батареи отопления. Звучит вроде и смешно, но за день только из банок выходит до сотни секций. А всего пионеры — именно только пионеры — собирают в Казани металлолома столько, что хватает на примерно тысячу секций батарей в сутки. То есть… на моторном в этой литейке с батареями только инвалиды работают… почти одни инвалиды. Литейщики-то, понятное дело — здоровые мужики, а вот на формовке одни инвалиды трудятся. На батареях особая точность не нужна — а там и городу польза, и люди зарабатывают…

— А… а сколько завод на это тратит электричества? Ведь пока, насколько я в курсе, энергии в городе…

— Если о городских или районных электростанциях говорить, то нисколько. Там до сих пор работает несколько газомоторных установок: завод-то моторный, ремонт двигателей они своими силами производят. А газ — это с нашей установки, которую поставили возле очистных сооружений городской канализации, идет. На два мегаватта его хватает, даже больше. В Молотове турбодетандеры для авиационных холодильных установок давно уже выпускают, их для очистки газа используют — и в трубу чистый метан уже идет…

— Очень интересно. И вы говорите, что для стройиндустрии вы почти ничего сделать не можете. Но ведь делаете же, и немало!

— Делаем, однако всего, что мы, причем вместе с тремя другими заводами, делаем, не хватает даже на городские стройки. И если с теми же батареями отопительными нам городской комсомол существенно помогает, то с остальным… Но вы все же с зеленодольцами поговорите, если им с медью помочь…

На Украине резко нарастить объемы выпуска промышленной продукции Патоличеву помогло то, что республика имела свои законы в части внешней торговли, и огромное количество оборудования было закуплено в Германии, Венгрии и Австрии. На республику закупленного хватило, а вот на весь Союз и этого было крайне мало. К тому же «увеличивать» выпуск продукции в республике, где большая часть заводов была разрушена и производилось очень мало чего было не особо и трудно, а вот на том же Урале, где только за время войны производство выросло почти впятеро, о росте «в разы» можно было лишь мечтать. Но война уже давно закончилась, а заводы военные — остались, и работали они явно не в полную силу, поэтому Николай Семенович большей частью занимался тем, что решал как неиспользуемое оборудовании максимально эффективно приспособить для выпуска нужной продукции. А о том, какое оборудовании на заводе простаивает, лучше руководителей этих заводов никто и знать не мог.

Знали руководители, но старались об этом не распространятся: а вдруг его отнимут? Отнимут, а позже появятся новые задачи, для которых это оборудование и пригодится…

После посещения Зеленодолььского завода у товарища Патоличева сформировалась программа по реальному использованию «свободных производственных мощностей», при которой руководство имеющих такие мощности заводов будет их не прятать, и наоборот, всячески его «демонстрировать» и предлагать — само предлагать — пути его наиболее эффективного использования. А подсказал ему эту идею главный инженер Зеленодольского завода — знакомый Николаю Семеновичу еще со времен работы в Ярославле и потому, вероятно, не побоявшийся высказать то, что сам думал:

— Да наладить выпуск всякого нужного особых проблем ни у кого нет, проблема в том, что никто так делать не захочет. У нас же планы по основному производству, и когда есть возможность что-то лишнее сделать, а когда и нет. Вот мы для Казани — ну и для себя, конечно — в позапрошлом году запорной арматуры наделали, но тогда по машинам товарища Петлякова поан нам сразу вчетверо урезали, а новых еще не выставили, вот мы арматуру и изготовили. Сейчас, конечно, у нас возможности новые появились, но когда Владимир Михайлович свою машину в серию поставит — кто знает, будут у нас резервы или нет? Вот если на такую продукцию, вроде запорной арматуры, нам никто планов сверху не спустит… Я так думаю: если бы строители к нам пришли бы с заказом конкретным и сказали: вот вам, парни, меди десять тонн, то мы бы сейчас, пожалуй, такой заказ и приняли бы. Но только на текущий год, потому что именно плана по основной продукции наследующий год у нас нет и про наши резервы в следующем году я сказать ничего не могу.

— А если…

— Вы дослушайте. А если эти же строители придут, скажут «вот у вас тут оборудование простаивает, дайте нам краны» — то я их просто пошлю. Потому что меди у меня нет, ее из Госснаба выбивать — работа на полгода. Ну, достану я медь — а пришел уже план на следующий год и краны мне уже не на чем делать будет. Я же не идиот, чтобы так основным планом рисковать! А за неиспользованную медь ведь с меня Госснаб спросит — и хорошо, если просто не снимут с работы, а то ведь и посадить могут… А если мне эти краны никто в план ставить не будет, но деньги за них дадут…

— То есть вы против планового хозяйства?

— Еще раз объясню. План должен быть, но план на такую мелочевку спускать нужно не заводу, а заказчику, тем же строителям. И сырье выдавать заказчику — а уж он изготовителя найдет. Не одного, так многих, которые мелкими порциями ему продукцию изготовят. Я тебе… вам по секрету скажу: ни одному директору не выгодно, чтобы оборудование простаивало. Потому что работы нет — нет зарплаты достойной, рабочие и уйти могут на другой завод. А привалит плановое задание — сам ко всем станкам ведь не встанешь? А если простой невелик, на месяц-два, то такие левые вроде заказы, да с обеспечением сырьем — это просто спасение для любого директора. Ну, на любом, скажем, опытном заводе при ОКБ разных, где с заказами то густо, то пусто… Но главное — такие работы не должны в план ставиться и за срыв сроков иначе, как рублем, за несделанную работу не заплаченным, не наказывать. То есть… вот завтра придет ко мне такой строитель с тонной меди, закажет краны с поставкой к Новому году — я заказ именно сейчас возьму. Но выполню его к Ноябрьским, и вот строитель должен мне в ноябре его и оплатить — даже если ему краны только в следующем году нужны будут. Мне же рабочим зарплату выдавать-то всяко придется!

— И сколько, по вашим прикидкам, таких простаивающих мощностей на заводах ВПК?

— Не сказать, чтобы много, это чаще у нас, в авиастроении, или на опытных заводах простои большие бывают. Однако если все вместе взять… думаю, процентов десять. И да, если хотя бы половину выручки с таких левых заказов разрешить тратить на перевооружение производства… я имею в виду, что-то у тех же институтов заказывать или других заводов, где мощности свободные есть…

— Куда-то вы не в ту степь пошли, но подумать о вашем предложении… мы подумаем. А в отрасли кто еще сможет вот так, вне планов, краны водопроводные делать, вы представляете?

— Вам список подготовить? Вот прям щяз не отвечу, а, скажем, завтра к обеду…

— Да, и список пришлите мне фельдпочтой. У вас ее нет, но до товарища Петлякова курьер, надеюсь, и пешком за день дойти сможет. А уж на велосипеде…

Всего генсек посетил два десятка заводов, а напоследок приехал к Мясищеву:

— Я гляжу, вы уже практически самолет свой закончили! — восторженно-уважительно произнес он, увидев в цеху огромную машину.

— Скорее, начал начинать. Это всего лишь макет самолета, для статических испытаний собирается. А летный экземпляр… Николай Семенович, я у вас вот о чем попросить хочу. В постановлениях на разработку новой машины слишком много, по моему мнению, технических деталей указывается, причем указывается людьми, вообще ничего в авиастроении не понимающими. Конкретно по этой машине: в постановлении сказано вести разработку под двигатель АМ-3. Да, два года назад это был самый мощный двигатель… а сейчас у Люльки уже готов двигатель куда как лучший и гораздо более экономичный. Но мне приходится использовать микулинский, и только из-за этого самолет почти четверть по дальности теряет. Лично мне, как конструктору, это обидно…

— И вы обиду стерпеть не можете?

— Мне — просто обидно, а вот Советскому Союзу это в такую копеечку влетит! И то же, насколько мне известно, у Петлякова происходит… правда, для него двигатель пока еще не готов, но готовится-то сразу два!

— Так, а что за копеечку СССР потеряет с этим мотором?

— Двигатель делается исключительно под эту машину, но товарищ Микулин и сам его считает уже… устаревшим. А для машины Архангельского ему просто негде новейший двигатель делать, поскольку АМ-3 с производства он снять не может. А не может потому что я от него отказаться не могу, хотя для меня есть двигатель и получше! Заколдованный круг получается…

— Спасибо, что сообщили, мы этот круг расколдовать постараемся быстро. Если вы сможете завтра часиков в десять меня навестить с вашими предложениями…

— Смогу.

— А этот, лучший, двигатель уже в производстве?

— ЦИАМ для испытаний самолета к следующему году изготовит шесть штук, а в серию… если ЛИИ двигатель примет, то Рыбинск обеспечить все производство и эксплуатацию… ВВС вроде готово заказать тысячу машин за три года, и Рыбинск с заказом справится.

— Ну что же… когда летный экземпляр будет готов? Я постараюсь приехать, посмотреть на первый полет.

— Следующим летом, сейчас точнее не скажу.

— Не забудьте мне об этом напомнить: вы, похоже, раньше прочих работу сделаете и мне будет очень интересно посмотреть на запуски всех проектов. Начиная с вашего… да, как самолет-то назвали?

Глава 20

Время летит чрезвычайно быстро, но люди за это время тоже успевают сделать довольно много. Весной пятьдесят четвертого на летные испытания был отправлен пассажирский самолет Архангельского с двигателями Соловьева на пять с половиной тонн тяги. Александр Александрович воспользовался советом Ильюшина и «заявил» машину на шестьдесят пассажирских мест, но на испытания была поставлена «доработанная» версия на семьдесят два кресла. По результатам заводских испытаний машина все же не дотягивала до «плановых» показателей, с полным салоном дальность полета составляла всего полторы тысячи километров, однако ГВФ решил, что машина стране очень нужна: все же крейсерская скорость в семьсот пятьдесят километров в такой большой стране имеет важное значение.

После долгих размышлений (и сложных расчетов) Владимир Михайлович Мясищев для своего «стратега» выбрал двигатели Люльки: хотя они и потребляли топлива почти в полтора раза больше изделий Соловьева, у них и тяга была все же на четверть больше — а ВВС в первую очередь интересовала скорость. Дальность тоже интересовала, но после запуска в серийное производство «танкеров» Бартини этот параметр перестал играть решающую роль…

Относительно истребителя Брунова ВВС — после его доработки, позволяющей самолету держаться в воздухе по два часа с лишним — выдала такие эпитеты, что самолет начали производить сразу на трех заводах. А вот с названием его… Гудков и Горбунов единодушно назвали Анатолия Григорьевича его основным создателем и добились присвоения Брунову звания Главного конструктора. Однако товарищ Патоличев, внимательно изучивший предложения двух «старых» конструкторов ОКБ, лишь рассмеялся:

— У вас что, с русским языком проблемы возникли? Самолет марки БГГ, это ж какое чувство юмора иметь надо?

— Но ведь именно Брунов основную работу по машине и провел…

— И за это он получит… что положено. А с названиями самолетов нужно что-то делать. А то фамилий у нас много, на любую букву найти можно. Опять же, в КБ Главные и поменяться могут, так что теперь, самолеты каждый раз переименовывать? Что думаете, если я предложу машины называть, скажем, по телеграфному коду КБ?

— Что я по этому поводу думаю, лучше вслух не говорить: у нас телеграфный «Вишня».

— Согласен, не подумав ляпнул. Тогда даю вам неделю, придумайте себе открытое название… что-нибудь про птиц, например… придумки свои мне присылайте, а то Лаврентий Павлович вам придумает для секретности такое…

В результате истребитель получил официальное название «Сапсан-19», а проходящему испытания самолету Архангельского присвоили «открытое» название «Стриж». Просто «Стриж», без номера, хотя для внутренней документации ВПК номер у машины имелся.

Товарищ Кузнецов поставил на стенд новенький двигатель, разработанный его конструкторами для машины Петлякова, а сам Петляков подготовил для установки этих двигателей сразу три самолета. Три одинаковых, для проведения испытаний — а пока двигателей не было, он занялся проектированием совсем уже новой машины.

Но больше всего «новых машин» творили ракетостроители, и занимался этим не один товарищ Челомей. ОКБ-1 в НИИ-88 благополучно развалилось на пять совершенно отдельных конструкторских бюро: товарищ Макеев с ракетой Р-11 отделился в Миасс, товарищ Янгель приступил к переезду в Гомель (у Патоличева все же «тараканчик» подсуетился и предложение комиссии ВПК о переводе Янгеля в Днепропетровск не прошло). Исаева — несмотря на его возражения — Хруничев перевел в специально под него созданное КБ двигателестроения, а НИИ-885 Пилюгина полностью (юридически и организационно) вывели из под управления со стороны ОКБ-1 НИИ-88. Правда и ОКБ-1 отделили от НИИ-88, так что теперь у Королева появилась своя собственная организация, к тому же очень неплохо оснащенная: ему передали почти половину опытного завода и только рабочих чуть больше десяти тысяч человек.

То есть даже чуть больше половины рабочих НИИ-88, а особым указанием товарища Патоличева в подмосковном Калининграде было принято решение выстроить — буквально с нуля, в чистом поле — несколько новых жилых кварталов. То есть это не «специально для Королева» указание (не указ, а именно указание) предназначалось: по каким-то своим причинам Николай Семенович резко приостановил строительство нового жилья в Москве в пользу такого строительства в городах, где располагались «наиболее значимые» предприятия ВПК. Ну а то, что городов таких в стране было уже больше двух сотен…

Валентин Петрович все же «довел» свой первый двигатель на гептиле, и теперь тяга его составляла даже чуть больше двадцати двух тонн — и с этим двигателем Челомей изготовил — и даже испытал летом — новенькую ракету, получившую индекс «УР-10». Потому что это была именно «универсальная ракета»: сама по себе она могла доставить тонну полезной нагрузки на расстояние свыше шестисот километров, а если ее использовали в качестве «разгонной ступени» (то есть одной из четырех таких ускорителей), то она поднимала небольшой «самолетик» Мясищева — тот самый, который использовался для испытаний прямоточника. После небольшой доработки этот «самолетик» оказался способен унести на расстояние чуть более трех тысяч километров боеголовку весом в три тонны, а автоматика наведения позволяла «промахнуться» не более чем на четыре километра от точки прицеливания — и армия решила, что «это уже хорошо». То есть как «временное решение» — однако цена такого решения радовала (полный комплекс получался не дороже двух с половиной миллионов рублей), и его приняли на вооружение.

Что, откровенно говоря, очень расстроило Королева: хотя ракету Р-11 и поставили на «боевое дежурство», но как раз официально ее на вооружение не поставили. Макееву в Миассе было поручено «довести ракету до приемлемого уровня», причем исключительно для использования с подводных лодок. А вот УР-10, которая вроде по всем параметрам Р-11 превосходила, моряки использовать отказались.

Причем отказались исключительно из-за резких возражений Владимира Николаевича, который на первом же обсуждении такого предложения заявил:

— Честно говоря, я вообще считаю это предложение крайне непродуманным и, более того, вредящим нашему флоту. Не думаю, что это предлагал откровенный вредитель, просто товарищ кое-что не учел в силу того, что он моряк, а не ракетчик. В ракете используется довольно ядовитое топливо, и при малейшей утечке… на земле солдаты просто отбегут на подветренную сторону, а в подводной лодке куда им отбегать? Малейшая утечка — и весь экипаж превращается даже не в смертников, а просто в покойников, поэтому я предлагаю о предложении просто забыть: мало ли кто что в бане после парилки брякнуть может?

— А вы предлагаете…

— Есть неплохая ракета у Макеева, там в худшем случае морячки керосином провоняют: неприятно, но не фатально.

— Но эта ракета даже для наземного использования еще не доведена!

— Но и УР-10 только предварительные испытания прошла. На земле, когда вокруг каждой стая инженеров бегала.

— Но она уже принята на вооружение…

— В наземном варианте и исключительно — если кто приказ о принятии ее на вооружение пропустил, то напоминаю — как временное решение.

На этом все попытки протолкнуть УР-10 во флот и прекратились: все же с самолетами-снарядами ОКБ Челомея флотские уже несколько дет работали, мнение конструктора уважали… Николай Семенович, прочитав рапорт об этом совещании, только поморщился: все же со «средствами доставки’в СССР было довольно грустно и заполучить подлодки с ракетами очень хотелось. Но и желания заиметь 'стальные гробы с мертвыми экипажами» ни у кого не возникало — а вот шансы такое заполучить все же были велики: хотя ракеты особых нареканий не вызывали, однако небольшие утечки гептила на них фиксировались довольно часто…

Впрочем, у ВПК очень напряженная программа была на всех фронтах, ведь нужно не только до противника донести необходимые аргументы против войны, но и самому такие аргументы не получить. И поэтому разработке истребителей в МАПе отдавался приоритет. Так что летом пятьдесят четвертого на специальном заседании комиссии ВПК рассматривались перспективные проекты всех ведущих конструкторов таких машин:

— У нас, собственно, на рассмотрение представлены три проекта, — озвучил повестку дня Алексей Иванович, — и я считаю — если позволит финансовая ситуация — запустить в работу все три.

— Ну, давайте посмотрим на эти предложения, — ответил на вступление министра авиапрома Николай Семенович, — в конструкторские детали вдаваться не стоит, мы их все равно не можем оценить, а вот параметры самолетов, ожидаемую стоимость работ и сроки разработки хотелось бы услышать.

— Я, собственно, с этим сюда и пришел, — товарищ Шахурин разложил на столе три принесенные с собой папки, — и начнем… да хоть с этой, — с этими словами он открыл лежащую слева. — Нам товарищ Гаврилов из Уфы подготовил новый и выглядящий очень перспективным двигатель, а товарищ Гуревич предлагает с этим двигателем — с одним двигателем — предлагает истребитель, несколько превосходящий по характеристикам «Сапсан».

— И по цене тоже превосходящий?

— Не без этого, но характеристики — расчетные характеристики — того стоят. Скорость свыше двух тысяч, до тонны боеприпасов…

— Сроки, стоимость ОКР?

— Товарищ Гуревич обещает примерно за три года и пятьдесят-шестьдесят миллионов рублей поставить самолет на крыло.

— Приемлемо, давайте дальше.

— Дальше… Павел Осипович с тем же двигателем предлагает уже тяжелый истребитель. То есть с двумя такими двигателями. По скоростным характеристикам практически такими же, как у машины Гуревича, но дальность в полтора раза выше и боевая нагрузка больше уже втрое. Сроки проведения ОКР — примерно те же, стоимость ОКР — в районе восьмидесяти миллионов.

— И цена самой машины, очевидно, тоже больше. Если летные характеристики примерно одинаковые, то зачем нам два таких самолета?

— Летные — да, примерно одинаковые, а вот по части боевого применения машины разные. Павел Осипович предлагает машину, которая практически гарантированно — за счет различной автоматизации управления оружием — не пропустит американский Б-52. Автоматика эта сама по себе тяжелая, так что мы в МАПе не видим причин отказываться от этого проекта. И ВВС, кстати, тоже. Если машина товарища Гуревича будет хорошо работать против тех же истребителей, но против тяжелых вражеских машин…

— Понятно, у меня возражений нет. Да и суммы, требуемые на ОКР, ваши конструктора запрашивают довольно умеренные — к тому же у нас не может быть уверенности в том, что у каждого разработка самолета получится успешно. А что с третьим проектом?

— Предложение от Анатолия Григорьевича выглядит несколько странно, но по машине НИР уже проведены, в ЦАГИ выработано весьма положительное заключение, хотя конструкция и выглядит очень странно. При том, что по скоростным параметрам машина явно превосходит — в проекте — истребители Гуревича и Сухого, она требует всего лишь полукилометровой взлетной полосы, даже не обязательно бетонной — то есть ее можно будет эксплуатировать даже с участка обычного шоссе.

— Берем! — усмехнулся Патоличев, — Вам бы на рынке картошкой торговать. Но возникает вопрос: зачем тогда две предыдущие машины?

— Затем. Ожидаемые сроки проведения ОКР — лет пять минимум, а то и семь, стоимость проведения ОКР скорее всего превысит двести пятьдесят миллионов…

— Анатолий Григорьевич предпочитает работать с размахом…

— Но в машину закладывается столько перспективных решений и технологий, что, по мнению Совета главных конструкторов МАП, поможет в будущем всем конструкторам на долгие годы вперед легко превосходить любые зарубежные проекты. И, все же не могу не отметить, в стоимость ОКР закладывается создание и отработка новых производственных технологий, разработка новых конструкционных материалов… и разработка нового двигателя. Сергей Алексеевич Гаврилов уже готов начать его проектирование, обещает года за три уложиться…

— Хочу заметить, — в разговор вмешался Берия, — что товарищ Брунов в стоимость ОКР включил и разработку нового двигателя товарищем Гавриловым. Однако по моей оценке уже товарищ Гаврилов свои затраты на работу изрядно приуменьшил — но мы ему это простим. Потому что если… когда он этот двигатель создаст, то самолет товарища Мясищев гарантированно сможет летать на двенадцать тысяч километров с полной нагрузкой, что по ряду параметров превзойдет тот же Б-52. Так что мы считаем, что проект запускать необходимо.

— А если поставить эти двигатели на Ил-48?

— Ильюшину придется машину перепроектировать прилично, но, думаю, это все же делать не стоит. Во-первых, тут товарищ Соловьев свой двигатель для этой цели предлагает: при тех же габаритах, что и АМ-3, он дает практически ту же тягу при сокращении расхода топлива почти на треть. С Сергеем Владимировичем мы эту тему уже обсуждали, он говорил, что замена двигателя в этом случае практически никаких доработок не потребует и можно будет даже провести ремоторизацию уже построенных машин. А во-вторых, у него сейчас идет работа над новой машиной, Ил-54 — и вот на уже полностью закроет наши потребности… в Европе. Все же дозвуковой бомбардировщик уже устарел, нам нужно идти вперед, а не плестись в хвосте…

— А М-4? Тоже устарел? Так зачем же…

— Владимир Михайлович все же сам вперед смотреть умеет, а еще он нашел общий язык с Владимиром Николаевичем, и у него машина уже доработана в качестве носителя УР-10. В варианте с воздушным стартом ракеты М-4 две РДС-3 может запустить в тысяче километров от цели. А еще у Челомея в КБ разрабатывается самолет-снаряд специально под М-4, с малоресурсным двигателем Туманского — а он уже РДС-2 на две тысячи донесет. Но для ракетоносца сверхзвук уже не столь важен.

— Поэтому разработка Петлякова и не остановлена?

— Самолет Петлякова уже три самолета-снаряда в точку пуска донести может, к тому же, как показали первые испытания, у него боевой радиус получается больше семи тысяч, так что Вашингтон сжечь можно вылетая даже из Монино.

— Все это звучит прекрасно… а где на все эти проекты денег взять?

— Ну, Николай Семенович, такие вопросы не ко мне. Хотя… это не я придумал, просто на Совете главных конструкторов прозвучало как-то… в курилке. Аргентинцы готовы купить дюжину наших «Соколов», цена в два миллиона американских долларов их не отпугнула.

— Это чуть больше ста миллионов рублей…

— Да, немного, хотя и это неплохо. Но сейчас готовится производство этой машины в варианте С-60 а Германии, и немецкие товарищи берутся сертифицировать самолет в Италии и во Франции — а там, по их прикидкам, можно будет и сотню машин продать. Они же выстоят там центры для обслуживания самолетов, гарантиями машины обеспечат. Учитывая, что в немецком самолете собственно немецкого только пустой планер и кресла, то мы сможем получить уже полтораста миллионов долларов — а это полностью закроет финансирование новых разработок. Я имею в виду, по истребителям.

— Интересное предложение. Ну что же, я возражать не буду.

— И я не буду: специалисты ВИАМ говорят, что иностранцы, даже получив готовый двигатель, повторить его не смогут еще лет десять.

— А вы в этом уверены?

— Почти. Мне пытались объяснить, как получать необходимые для изготовления лопаток сплавы, но я понял одно: там три металла используются, которые вместе сплавить просто невозможно. Вроде один испаряется еще до того, как другой только плавиться начинает… да неважно, наши двигателисты тоже на месте не стоят, и когда буржуи догадаются как повторить этот двигатель, у нас будут новые, на голову лучше. Как раз за счет тех денег, которые мы за самолеты получим…

У Лаврентия Павловича были свои соображения по поводу «секретности», поэтому завод, занимающийся серийным выпуском УР-10, был запущен в Ишиме. То есть буквально «начал запускаться», потому что стройка потребовала очень много времени. Товарищ Берия о проблемах стройки узнал только после того, как он приехал с претензиями по поводу задержки пуска завода к Шахурину, и ответу министра очень удивился:

— Лаврентий Павлович, завод быстро построить просто невозможно. То есть в принципе возможно, но…

— Так в чем проблема-то, я не понимаю? Средства же выделены в полном объеме, техникой стройку обеспечили. Людей не хватает? Так надо было раньше сказать…

— Не в том дела, и людей, и техники хватает. Просто быстро там строить нельзя: под завод выделили пятьдесят гектаров с удобным доступом к железной дороге, но этот участок расположен на семь метров выше уровня воды в реке.

— И что?

— А максимальный подъем воды в половодье достигает одиннадцати с лишним метров, вот что. Так что стройка идет просто: с земли снимается слой почвы, затем подсыпается пара метров глины и песка — и на этом грунте уже ставится фундамент. А потом все вокруг каждого здания дополнительно землей засыпается на три метра. Так что само строительство ведется практически с соблюдением плановых сроков, но вот попасть в новенькие цеха до тех пор, пока дорогу на насыпят, нельзя.

— А другой участок под завод…

— Отделы капстроительства предприятий МАПа все просчитали: если завод переносить, то придется железнодорожных путей проложить… причем снова на насыпях… там земляных работ даже больше пришлось бы провести. А сейчас завод почти уже заработал: два цеха готовы, монтаж оборудования заканчивается, рабочих на завод — на первые два цеха — набрали. А потом, потихоньку-полегоньку, к осени пятьдесят шестого, все там выстроим и запустим.

— Перерасход большой получился?

— Терпимый. Экскаваторы вместо того, чтобы котлованы под фундаменты рыть, в карьерах грунт копают, так что сверхплановые затраты только на перевозку грунта возникли. Еще на буронабивные колонны фундаментов, все же на свеженасыпанном — хотя и утрамбованном — основании строить не самая лучшая идея. Зато в качестве отхода производства страна получила весьма забавную машину: на тамошнем машзаводе при участии нескольких конструкторов с Омского авиазавода изготовили несколько дорожных катков с виброуплотнителями. Для дорожного строительства такие, думаю, очень пригодятся, по крайней мере железнодорожники уже на ними в очередь встали.

— Но все же, почему вы о проблеме раньше не доложили?

— Я уже наказал тех, кто раньше не доложил о проблеме мне. А теперь, когда все уже вошло в норму, чего панику-то раздувать? А с избыточными затратами — они все равно из бюджета МАП прошли, а мы у себя с этим справились.

— Интересно как?

— У нас же планы по товарам народного потребления почти на все заводы отрасли спущены, а мы их слегка перевыполнили. Еще товарищу Мао небольшой заводик продали, с оплатой теми же бытовыми товарами.

— Про заводик поподробнее можно?

— Конечно. Товарищ Патоличев китайцем завод по производству МиГов передал, а им мало, они еще захотели и МАИ −2 у себя выпускать. А так как в СССР мы производство этой машины заканчиваем, то старое оборудование ему и передали.

— Это как «заканчиваем»? — очень удивился Берия. — Насколько я помню, их производство только увеличивать запланировано.

— Их — да не их. Студенты-то уже самолет доработали, теперь он будет выпускаться с турбовинтовым мотором. Все электрическое оборудование самолета тоже новое будет, а так как мощность мотора увеличилась, а вслед на ней и скорость — то и крыло пришлось прилично так доработать. Зато теперь самолет летать будет хоть на керосине, хоть на солярке даже. И получилось, что индекс машины вроде как и не поменялся почти, он теперь МАИ-2Т называться будет, но из трех нынешних заводов два модернизировать можно, а один проще новый выстроить. Вот его — по согласованию с Пантелеймоном Кондратьевичем — мы в Китай и отправили.

— Да уж… в какое министерство не придешь — одни торгаши. И это правильно, — усмехнулся Лаврентий Павлович, глядя на то, как дернулся Алексей Иванович, — если деньги не считать, то и по миру пойти несложно. А если считать…

Лаврентий Павлович в разговоре с товарищем Шахуриным не поинтересовался по поводу того, где на строительстве завода в Ишиме брали бензин для перевозки огромного количества земли. Не поинтересовался, потому что то ли забыл, то ли счел вопрос неважным — но вопрос был очень даже важным так как бензина стране очень сильно не хватало. Но это «вообще не хватало», а на стройках, которые велись в МАПе (да и в МОМе) с бензином проблем практически не было. Просто потому, что не тратили его грузовики, работающие на всех этих стройках.

На заводе в Молотове давно уже наладили производство небольших насосов, способных закачать газ в баллон с давлением за двести атмосфер, а баллоны, способные такое давление выдержать, тоже не представляли собой вершину технологий и выпускались сразу на нескольких заводах. Выпускались, чтобы всегда под рукой был запас газа для газомоторных электростанций, а сам газ почти в каждом приличном городе производился в метановых танках. Производился, очищался — и практически чистый метан шел в моторы. В моторы этих самых газомоторных электростанций — а еще, если очень надо (а было надо именно очень) — а моторы простых грузовиков. Если на грузовик поставить два пятидесятилитровых баллона, то на чистом метане этот грузовик спокойно проедет где-то под сотню километров. А если на газозаправочной станции в баллоны новенький газ закачивается за пятнадцать минут, то оказывается, что можно обойтись и без бензина. Конечно, если ехать далеко нужно, то никто не запрещает мотор и на бензин переключить — но на стройках обычно далеко ездить не приходилось…

Николай Семенович об этой инициативе «авиаторов» узнал, попробовал с вопросом поглубже разобраться, даже разобрался — и остался очень доволен. Потому что в той же Москве уже поступающего по трубе природного газа было в достатке, да и машин в городе было много — и вроде как появилась возможность потребность в бензине прилично сократить. Однако на прямой вопрос Алексей Иванович ответил не менее прямо:

— Газовых насосов в Молотове мы в год сможем произвести тысячи две, а газомоторную аппаратуру делают в Москве, на заводе Микулина. И они смогут — если им основные планы не резать — за год комплектов с тысячу изготовить.

— Тысячу — это замечательно, это, можно сказать, вообще грандиозно! ЗиС в год больше ста тысяч грузовиков выпускает, ЗиМ — еще больше, а про остальные заводы я и вспоминать не хочу. Но дело в том, что газа у нас много, а бензина, наоборот, мало… завтра принесите мне список оборудования, необходимого для выпуска газовой арматуры для автомоторов, а насчет насосов… это очень сложное производство, какой-то из существующих заводов на их выпуск переориентировать не получится?

— В отрасли свободных заводов нет, про другие — хотя бы автомобильные — я просто не знаю. А список оборудовании, нужного доля производства только газовой арматуры… я поручу это Микулину, надеюсь, что где-то за месяц он такой составить сможет.

— А почему…

— Он же эту аппаратуру не на каком-то отдельном участке выпускает, у него детали для нее на всем заводе где-то выпускаются. Однако одно я могу сказать уже сейчас: потребуется много меди и алюминия: там детали из алюминиевой бронзы в основном делаются.

— Ну, с алюминием мы проблему, можно сказать, уже решили: одна Новосибирская ГЭС…

— Я думал, что все электричество Курчатов себе заберет.

— А ему уже столько электричества не нужно. Впрочем, даже если на все грузовики газовую аппаратуру ставить, алюминия нам хватит: в крайне случае немцы нам помогут. У них с бензином…

— А может им просто чертежи передать? Пусть они и себя агрегатами этими обеспечивают, и нам их поставляют. В качестве платы за лицензию.

— Нам их нужно больше, чем немцам, столько за лицензию… впрочем, действительно: зачем наших специалистов от работы отвлекать? А насосы пусть тогда чехи делают.

— Я такое распределение труда поддерживаю. А платить им будем нашими детандерами: их как раз в Молотове наделают сколько угодно. Только… надо бы их перед этим запатентовать, а то передерут конструкцию.

— Ну что же, этот вопрос решили. А теперь перейдем к более серьезным: товарищ Хруничев говорит, что его министерству, а конкретно — товарищу Королеву, срочно нужна помощь ваших специалистов. Наследующей неделе состоится заседание комиссии ВПК по этому поводу, а вы предварительно ознакомьтесь со списком, который товарищ Королев прислал в министерство…

Глава 21

К концу пятьдесят четвертого года в СССР выпускалось гражданских самолетов разве что чуточку меньше, чем в США. И все это производство потребляло огромное количество алюминия. Ну, не то чтобы очень уж огромное, даже при довоенном уровне производства металла бы на всю авиапромышленность хватило — но алюминий ведь не только для самолетов требовался. А закупать его за границей (хотя бы и в Германии в счет репараций) было делом не очень правильным — так что новые алюминиевые заводы появлялись даже быстрее, чем новые авиационные. Очень новый завод был выстроен под Иркутском: электричество с Иркутской ГЭС вообще-то планировалось использовать иначе, а раз уж иначесть стала неактуальной, то зачем электричеству-то зря пропадать?

Вообще-то по планам, представленным Лаврентию Павловичу в сорок девятом году для работ Спецкомитета нужно было чуть больше четырех гигаватт «базовых мощностей», поэтому Иркутская ГЭС — первая их станций Ангарской ГЭС — и строилась исключительно ударными темпами. Но когда стало понятно, что можно обойтись и жалким одним гигаваттом, а то и всего половинкой, никто стройку отменять не стал. Во-первых, потому что большую часть станции уже построили, а во-вторых… То есть алюминий тоже имелось в виду производить. И товарищ Патоличев, очень детально обсудивший вопрос с Глебом Максимилиановичем Кржижановским, даже строительство «ускорил». В своей весьма специфической манере ускорил: лично приехал на стройку разбираться с текущими проблемами, наглядными примерами показал строителям, что они получат когда стройку вовремя закончат — и в сентябре пятьдесят четвертого на Иркутской ГЭС начали крутиться два агрегата. Первый в начале сентября, второй в конце — а до конца года планировалось запустить еще три. Ну а оставшиеся — не позднее начала лета пятьдесят пятого. Правда на этом строительство ГЭС не прекратится: Николай Семенович очень специфически отнесся к тому факту, что, хотя место для шлюзов и было зарезервировано, эти самые шлюзы никто строить не собирался. То есть раньше не собирался, однако после живительных пинков Генсека очень даже засобирались. А пинки Николай Степанович решил раздать потому, что строительство следующей электростанции на Ангаре, Братской, уже началось — а возить очень тяжелые грузы на шестьсот километров по воде всяко дешевле, чем посуху, а если учесть, то там и дороги-то приличной еще не было…

Ну да, Падунские пороги баржа с грузом не пройдет, но ведь вокруг порога железная дорога еще до революции была выстроена, так что пришлось гидростроителям расстараться. Обещали к следующему лету первую (из двух запланированных) линейку шлюзов выстроить — и бросились стараться изо всех сил: товарищ Патоличев — в отличие от товарища Сталина — на невыполнение обещаний спрашивал очень сурово. И особенно сурово он относился к тем, кого считал саботажником и «врагом народа». А вот к тем, кто всеми силами стремился нанести стране пользу, он относился исключительно хорошо…

Ну а тех, кто «наносил стране пользу», было много. Большинство ее наносили по заданию партии и правительства, но и инициативников было вполне достаточно. Правда, часто бывало и так: наносишь пользу, наносишь — в потом эти партия и правительство говорят «спасибо, не надо». Например, два года трудились товарищи Мясищев и Челомей по программе «Буран», а затем правительство сказало «спасибо, товарищи, вы свободны» — просто потому, что за это время другие товарищи сделали что-то покруче и подешевле.

Но такая работа — даже если она и не приносит «вещественного результата», дает новые знания — а уж куда эти знания применить на пользу государству и народу, умный человек сообразит. Владимир Михайлович наработав определенный опыт в части проектирования сверхзвуковых планеров, предложил товарищу Шахурину сделать самолет практически с теми же параметрами, что и М-4, только уже сверхзвуковой. А Владимир Николаевич Шахурину ничего не предложил: у него работы по самолетам-снарядам хватало. Причем работы довольно интересной: моряки, очень обрадованные тем, что новые «игрушки» теперь можно было запускать непосредственно из транспортного контейнера (придумали в ОКБ-51 как у изделия крылышки складными сделать), высказали ему некоторое неудовольствие низкой точностью столь удобного оружия.

Обоснованно высказали: на каждый вражеский корабль ведь специзделия не напасешься, а за тысячу километров в него прицелиться не очень-то и просто (в особенности, когда свой корабль во время шторма болтается как известно что известно в чем). Однако, несмотря на все усилия радиоинженеров, радиолокационная система наведения во-первых могла поймать цель в море на дистанции порядка пяти километров по азимуту (то есть при стрельбе на эту самую тысячу в одном случае из пяти), а во-вторых, не мог радар определить, где в районе цели авианосец плывет, а где какая-нибудь шаланда болтается. А если учесть, что вообще-то корабли и плавают довольно быстро, а снаряд до цели летит больше получаса, то проблема его наведения была весьма острой.

На собранном по этому поводу очередном совещании представитель «радистов» выдвинул «очень интересное предложение»:

— Если недалеко от цели, километрах в пятидесяти или даже в ста, разместить самолет с радиолокатором и оператором систем наведения, то мы в принципе могли бы обеспечить этого оператора средствами, позволяющими и снаряд навести практически в точку прицеливания, и даже селекцию целей произвести по мощности отраженных сигналов.

— Если бы в сотне километрах можно было разместить самолет, то проще с самолета такую ракеты по мишени и выпустить. Вдобавок, моряки, оказывается, не только по кораблям стрелять собираются, им еще и наземные цели отрабатывать нужно — а на земле ваш локатор, как я понимаю, бессилен. Хотя стрельба по неподвижной мишени и должна быть проще, чем по плавающей, но это лишь в теории…

— А по фиксированной цели такой подход тоже годится, — не сдавался «радист», только нужно будет два самолета, которые уже свои координаты передавать будут, а система наведения по пеленгам… мы довольно легко сможем изготовить дифференциальный вычислитель, который по двум привязкам, причем даже с нескольких сотен километров, даст отклонение от истинных координат в сотни метров. Правда, тут как раз самолеты нужны будут: потребуются частоты УКВ-диапазона, загоризонтные маяки работать не будут…

— Ну да, очень полезно подвесить перед супостатом сияющие в радиодиапазоне мишени… да и на месте самолеты зависнуть не могут.

— То, что маяк движется, не особенно страшно: если мы знаем параметры этого движения, то дифференциальный вычислитель и по таким маякам координаты вычислить сможет.

— А радиомишень для вражеских самолетов?

— Но ведь у товарища Мясищева вроде уже есть самолет, который на тридцать километров подняться может, там его враг не собьет… Понял, извините. Ладно, думаем дальше: коллективный разум наверняка что-то придумает.

Это разговор произошел еще в начале пятьдесят третьего — но «коллективный разум» пока задачу решить не смог. Имеющаяся система астронавигации «имени товарища Чачикяна» после всех «доработок» все еще весила чуть меньше полутоны — а снаряд с системой навигации вместо тротила морякам вообще был не нужен. И задачу «отложили», хотя она и «болталась на подкорке» у всех, связанных с беспилотными системами.

А когда Алексей Иванович роздал начальникам авиационных ОКБ «просьбу товарища Хруничева» с подробным описанием проблем с изделием Королева (и, понятно, с описанием самого изделия), Владимир Николаевич все это изучил, проникся — и на встрече Главных конструкторов, во время которой Алексей Иванович хотел «сформировать общую позицию авиапрома», мнение свое по проблематике высказал:

— Я верно понимаю, что Сергей Павлович собирается вот это, — он ткнул пальцем в лежащий перед ним на столе документ, — нашим воякам продать?

— Товарищ Королев работает по утвержденной на комиссии ВПК программе, — «веско» ответил министр.

— В этом-то у меня сомнений нет… но на место вояк я бы товарищу Королеву в рожу плюнул: стратегическая ракета, которая к запуску готовится почти сутки — это даже не смешно. С другой стороны, наши предки про безрыбье все вроде уже сказали. Однако, боюсь, среди военных есть и не полные дебилы — и Сергею Павловичу его работу могут и зарезать.

— Что вы имеете в виду? — поинтересовался Петляков.

— Деньги с программы отнимут, вот что. А чтобы этого не произошло, я, пожалуй, поговорю с нашими флотоводцами: после нашего разговора они на защиту Сергея Павловича грудью встанут!

— А вот это почему? — Владимир Михайлович уже улыбался, глядя на разгоряченного Владимира Николаевича.

— Мы, кстати, тоже должны будем грудью встать, всеми нашими грудями, на которые повесим все наши награды для устрашения потенциального противника. Я вот что подсчитал: если на эту машину Королева добавить еще одну ступень, то с ее помощью можно вытащить тонны три даже на земную орбиту. А радиомаяк, который наши маркони уже разработали для нацеливания ракет береговой обороны, весит меньше тонны и работает на тысячу километров.

— Плоховато работает, — хмыкнул Ильюшин, — на двух тысячах километров даже астронавигация в разы точнее место определяет.

— А на пятистах — с точностью до километра. И если такой маяк на орбиту повесить…

— Он же там на месте стоять не будет.

— Маркони наши говорили, что если закон движения маяка известен, то на двухстах километрах они координаты места вычислят с точностью до сотни метров. То есть если у них хотя бы три маяка в поле видимости будет.

— А… а сколько их вычислитель весит? — решил уточнить Мясищев.

— Меньше пятидесяти килограммов, это вместе с блоком питания и антеннами. Они его как раз под мой самолет-снаряд делали: в Черном море-то моряки специзделия использовать не хотят, ибо чревато…

— Ну, если от нашего берега подальше…

— Какие-то умники прикинули, говорят, что даже надводный взрыв пары десятков килотонн столько сероводорода из глубин моря поднимет, что все побережье отравится. То есть есть такая вероятность, но никто проверять, понятное дело, не хочет. Да я вообще не об этом: если на орбиту повесть пару десятков таких маяков, то наши самолеты в любой точке планеты…

— У Королева третьей ступени нет, и, насколько я понимаю, ему никто денег на ее разработку не даст, — спокойно прокомментировал Алексей Иванович.

— Думаю, что дадут, хотя и не сразу: с такой ступенью он до Америки уже тонн семь донесет. А сколько весит новая бомба? Но не в этом даже дело, такую ступень и мы ему изготовить можем…

— А у нас что, с финансированием все прекрасно, не знаем, куда его тратить?

— Я морякам все расскажу в деталях, они денег дадут.

— Не дадут, — задумчиво сообщил Мясищев, — у нас «Шквал» на трех Махах греется до трехсот градусов. А там на спуске скорость будет раза в три больше — боюсь, что пока они эту проблему решат…

— В том-то и дело, что они даже не знают как к проблеме подступиться, — Петляков ткнул в свою копию документа Хруничева. — Он же не просто так просит, чтобы ВИАМ ему дал материал, способный выдержать пару тысяч градусов в течение нескольких минут.

— Ну, с этим мы Королеву тоже помочь сможем, время у нас есть, — хмыкнул Челомей. — Они же указали, сколько за решение проблемы заплатить готовы?

— Владимир Николаевич, вы думаете, что это реально?

— У нас на заводе еще остались десять двигателей Глушко, старых, по семнадцать тонн. Нам же только теплозащиту придумать надо?

— А вы специалист по теплозащите?

— Нет, но ВИАМ потребует точных данных по параметрам потенциального нагрева. То есть потребуется эксперимент, и даже не один. Я готов заняться, то есть у нас уже есть некоторые наработки в этом направлении, от «Бурана» кое-что осталось…

— А финансирование… — начал было Шахурин, но Челомей договорит министру не дал:

— Для начала передайте мне четверть бюджета темы по теплозащите, а если не хватит, то я у моряков деньги возьму. Но, думаю, не понадобится особо много-то: задел от «Бурана» приличный остался. Так что надеюсь, что в ВИАМ мы отправим всё, что они захотят узнать, уже к лету.

На следующее утро Владимир Николаевич собрал у себя в кабинете всех ведущих конструкторов:

— Итак, у нас появилась новая работенка. Исследовательская: нужно выяснить, до какой температуры нагреется корпус изделия, падающего с высоты километров в пятьсот со скоростью около шести тысяч километров в час. Оплачивает эту работу МОМ, но оплачивает весьма скупо. Еще, возможно, кошелек подставят военные моряки — но чтобы это стало действительно возможным, мы должны им показать что-то работающее. Но так как быстро мы им это показать не сможем… что у нас в заделе от программы «Буран» осталось?

— Двигатели Глушко, первые… после доработки, правда. Этих — много. Еще шесть разгонных ракет для «Шквала», но их как раз моряки хотят забрать: вроде как какой-то катер собираются приспособить для запуска «Шквала» с воды. Да, два двигателя с сопловым насадком, но недоделанные: машинки для его опускания мы так и не собрались сделать.

— То есть практически готовый высотный вариант двигателя… Понятно, значит попробуем сделать вот что…

А советская авиация продолжала свое развитие. Развивалась ввысь и вширь, причем вширь особенно заметно: в китайском Шэньяне со стапеля сошли первые МиГ-17 китайского изготовления. То есть пока что большей частью китайской сборки, но уже со следующего лета самолеты должны были стать полностью китайскими. Совсем китайскими: в соседнем городе Фушунь китайцы выстроили ГЭС, которая должна была обеспечивать электричеством небольшой алюминиевый завод. Правда ГЭС получилась какой-то худосочной, всего на полсотни мегаватт, а пока плотина была еще не достроена, то вообще работала на треть мощности — но этот район издавна был известен как центр угледобычи, и парочку угольных электростанций по полтораста мегаватт еще там при японцах построили — но официально алюминиевый завод (заводик все же, он только на авиапром китайский и работал) запитывался от этой ГЭС. Кстати, тоже полностью «китайской», а то, что на фушуньском заводе эти четыре генератора собрали русские рабочие, было мелкой, ничего не значащей деталью — ведь теперь-то на заводе китайцы работали…

И работали они хорошо: в качестве платы за оказанную Китаю помощь они поставили с этого завода уже в СССР десяток генераторов поменьше, и этими генераторами были укомплектованы две ГЭС на Хоккайдо и четыре — в Хабаровском крае. Причем ГЭС на Хоккайдо китайцы же и построили, туда даже цемент из Китая привезли.

Впрочем, китайцы в основном расплачивались за помощь не оборудованием (им самим его не хватало), а как раз стройматериалами и рабочей силой, неквалифицированной в основном. То есть что-то делать все же умеющей — например, строить дома. И благодаря вот такой «плате» на Дальнем Востоке со строительством — и с жилищным, и с промышленным — было крайне неплохо. Настолько неплохо, что в Свободном начал подниматься новый авиазавод.

Потому что в СССР самолетов не хватало. И авиазаводов тоже не хватало. Смоленский практически полностью переключился на производство самолетов-снарядов, Харьковский изготавливал исключительно пассажирские «Соколы», в Ташкенте собирали опять-таки пассажирский самолеты Ильюшина. Горький, Омск, Новосибирск, Улан-Удэ и Комсомольск круглосуточно производили истребители. После снятия с производства самолетов Яковлева и Саратовский завод строил исключительно пассажирские машины Адлера — которые внезапно стали приносить стране довольно много валюты: маленький реактивный самолетик, способный в качестве аэродрома использовать почти любую ровную полянку, стал быстро заменять (по крайней мере в Европе и Латинской Америке) американские DC-3. А «МАИ» в обеих вариантах (и бензиновый, и турбовиновой) уже на семи заводах помельче строился. А Казань и Куйбышев «оккупировали» Петляков и Мясищев…

Новый завод в Свободном строился под новый самолет, разработанный в КБ Бериева. Потому что у Георгия Михайловича, сколь ни странно, «своего» завода вообще не было. То есть был небольшой опытный завод в Таганроге — но там и десяток машин в год было построить довольно сложно. То есть десяток-то построить было можно, только вот одних опытных машин там как раз десяток и собиралось. И вот одной из таких «опытных» машин стал турбовинтовой самолет «для местных авиалиний». С вместимостью вдвое большей, чем у «МАИ», летающий со скоростью под пятьсот километров — и на расстояние до тысячи. Способный заправиться из бочки с ближайшей МТС — и ценой в районе миллиона рублей. А самым интересным «конструкторским решением», из-за которого ГВФ за машину буквально двумя руками ухватился, был привод пропеллеров от обоих двигателей сразу. То есть если вдруг один мотор в полете сломается, то второй оба винта прекрасно продолжит вертеть и самолет… испытания показали, что он даже взлетать с одним отказавшим двигателем может.

Понятно, что построить для производства такой замечательной машины новый авиазавод — дело хорошее. И — благодаря китайским рабочим — недорогое. Только самолету еще и двигатель нужен, а конкретно этому самолету — два двигателя. Поэтому рядом (ну, по дальневосточным меркам рядом) в Белогорске одновременно строился и куда как более «дорогой» авиамоторный завод. Хотя насчет «дороговизны»…

Георгий Михайлович свой «деревенский самолет» сделал буквально «на досуге», в процессе разработки (по заказу ВМФ) нового бомбардировщика-торпедоносца. Реактивного. Амфибии. И этот «не имеющий аналогов» самолет на опытном заводе уже изготовили, он даже начал испытываться. По первым впечатлениям морякам машина очень понравилась, и через товарища Патоличева флотские даже пробили заказ на установочную партию из двенадцати таких машин (с прицелом на гораздо более крупную партию). Но в Таганроге — если другие работы не останавливать — такой заказ могли выполнить года за полтора, так что «по умолчанию подразумевалось», что завод в Свободном и эти самолеты строить будет. А это был самолет совсем уже «не деревенский», у него взлетный вас был под полтонны и скорость в районе девятисот километров в час — так что на авиазаводе и цеха нужных размеров ставились, и оборудование, позволяющее детальки этого плавающего монстра изготавливать…

Зато да, и цеха, и жилье для будущих рабочих получалось выстроить занедорого. А насчет будущих рабочих…

Николай Семенович о детях заботился особо: все же страна в войне потеряла почти двадцать миллионов человек, и каждый новый ее гражданин был буквально на вес золота. Но с золотом в СССР было не особенно хорошо, зато было уже много другого, для жизни гораздо более нужного. С продуктами стало очень даже неплохо, медицина развивалась успешно. Да и во что одеться или обуться — тоже имелось. Не самого лучшего качества чаще всего, но терпимого — а тут еще и «дружественные государства» стали прилично в обеспечении граждан помогать. Не то, чтобы «от чистого сердца», скорее вынужденно — но помогали они довольно прилично. Потому что все — и немцы, и чехи с поляками, и венгры — все они хотели сытно кушать, а собственное сельское хозяйство у них полностью народ прокормить не могло. А где могло — то там уже сельскому хозяйству многого для выполнения этой важной задачи не хватало, вот и покупали они в СССР кто зерно, кто яйца, кто топливо для тракторов и грузовиков. Поставляя взамен в СССР оборудование (немцы, чехи и венгры) и разные товары народного потребления.

И Советский Союз полученное (в большей части) направлял своим детям — и в первую очередь детям из тех республик, солдаты из которых сложили головы на полях сражений. Вероятно Николай Семенович долго думал, как сделать так, чтобы замужние женщины не сочли себя ущемленными — но придумал неплохо: единственная разница между матерью замужней и матерью-одиночкой заключалась в том, что государственный рог изобилия это самое изобилие одиночке вываливал уже после рождения первого ребенка, а замужней женщине — после рождения второго. То есть на самих детей «блага» начинали сыпаться независимо от всего прочего, сразу после рождения, а вот «родительские» — чуть более выборочно. Но в целом народ все это понимал и относился… в общем-то положительно.

А начинались «блага» с продукции как раз авиазаводов: именно на них было налажено производство детских колясок. Вероятно потому, что коляски изготавливались алюминиевые (чтобы женщинам лишние тяжести не таскать). В Казани, на заводе Петлякова, буквально сотнями тысяч выпускались коляски-люльки для грудничков, в Быково — коляски для детишек постарше (эдакие кресла на колесах), причем эту коляску сконструировал лично товарищ Горбунов. Ну а чтобы все эти производства обеспечить необходимыми материалами, в Мытищах заработал завод синтетических тканей (то есть он и раньше работал, выпуская для авиации знаменитую «АЗТ» — авиационную защитную ткань, а теперь он стал ее выпускать гораздо больше и расцветки продукции завода стали более разнообразными). «Старые» авиазаводы, где рабочие еще не забыли, как из дерева собирать весьма сложные конструкции, занялись (потихоньку, конечно) производством детской мебели, на многих заводах наладили выпуск детской одежды и обуви параллельно с выпуском военной формы и солдатских сапог — и народ начал осознавать, что страна о них заботится всерьез.

И, осознавая это, и о стране стал еще серьезнее заботиться.

В мае пятьдесят шестого на полигоне КапЯр инженеры ОКБ-51 провели очень интересные испытания: с интервалом в два дня два специально изготовленных «исследовательских аппарата» были подняты (на специально разработанных «исследовательских ракетах) на высоту чуть более пятисот километров, откуда они благополучно свалились обратно на Землю. На испытания была приглашена группа специалистов из ВИАМа, которые по завершении испытаний только что вылизывать 'свалившиеся с неба» аппараты не начали: ведт эти аппараты были прикрыты разработанной в ВИАМе теплозащитой и всем было жутко интересно узнать, где они напортачили. Оказалось, что да, напортачили: слой теплозащиты (и, естественно вес ее) был сделан раза в три толще необходимого. И ВИАМщики, это выяснив, радостно побежали в Москву докладывать о своих успехах.

А в КапЯр прилетели два других человека:

— Владимир Николаевич, — довольно ехидным голосом поинтересовался Лаврентий Павлович, — что это вы тут устроили?

— Испытания по программе, заказанной товарищами из МОМ. Они хотели определить, какую на… специзделия теплозащиту нужно ставить чтобы они при подлете к цели не сгорели в воздухе, и теперь специалисты ВИАМ эту информацию готовы предоставить.

— А иного способа провести эти испытания вы не нашли?

— Все претензии к руководству ВИАМ, они сказали — и записали это в протоколах по программе — что структура верхних слоев атмосферы неизвестна настолько, чтобы можно было обойтись без натурных испытаний. А мы — так как решением коллегии министерства проведение исследований по теме было поручено ОКБ-51 — эти натурные испытания и провели.

— И это замечательно, — хмыкнул товарищ Берия, — но мне хотелось бы узнать, с помощью чего вы провели эти испытания?

— А В ОКБ, после закрытия программы «Буран», остались некоторые невостребованные технологические блоки, и мы просто быстренько собрали из них ракету, которая исследовательский аппарат подняла туда, куда надо ВИАМщикам. Честно говоря, выкидывать не хотелось не самые простые изделия… те же двигатели Глушко, например.

— И этот исследовательский аппарат весом… каким?

— Примерно полторы тонны. Чуть меньше тысячи шестисот килограммов, мы просто точно не взвешивали после установки теплозащиты.

— И вы эти шестнадцать центнеров подняли на высоту…

— Пятьсот шестьдесят два километра в первом пуске и пятьсот тридцать семь во втором.

— А если бы задача была не вверх как можно больше груз доставить, а на дальность? — весело глядя на Челомея, спросил Николай Семенович.

— Мы не считали… но если примерно прикинуть, то в таком варианте ракеты тысячи на две, может на две с половиной.

— В таком варианте? А у вас есть другие варианты?

— Ну… почти. Двигателей у нас больше нет, но Валентин Павлович их с большим запасом по ресурсу делал. Мы их сейчас собрали, вроде парашюты не подвели. Я потому здесь и остался, что на заводе уже сегодня-завтра дефектацию двигателей проведут, на как раз второй вариант четыре наиболее сохранившихся поставят — и в пятницу мы запустим исследовательский аппарат повыше, с использованием уже двухступенчатого варианта ракеты.

— А этот двухступенчатый на сколько такой груз закинуть сможет?

— В вышину или в длину?

— В длину.

— Такой — тысяч на шесть минимум. А если мы говорим о РДС-41, то более чем на восемь тысяч. Насколько более, сейчас сказать не могу, нужно еще ВИАМщиков порасспрашивать насчет веса теплозащиты…

— И вы эту ракету разработали и изготовили за полгода?

— Да что вы! Разве можно за полгода ракету разработать? У нас на нее ушло девять месяцев, а если считать и все предшествующие опытные работы, то года полтора минимум, а, возможно, и два.

— Интересно вы работаете, товарищ Челомей, — опять хмыкнул Берия. — Вы же авиаконструктор, а сначала сделали за полгода ракету лучше, чем Янгель с Королевым, теперь вот это… Кстати, как ракета-то называется? Ну, хотя бы в ОКБ вы ее как между собой именуете?

— По сути это некоторое развитие нашей УР-10, в длину и толщину. А использовать ее, как и УР-10, мы предполагаем… разнообразно, в зависимости от текущих потребностей. Так что мы в КБ называли ее — просто по аналогии — УР-100…

Глава 22

Пятьдесят шестой год людям — то есть советскому народу в той его части, которая никак со спецпроектом о ВПК связана не была — запомнился вовсе не достижениями советской оборонки. Просто весной пятьдесят шестого было запущено сразу несколько огромных цементных завода — и удвоение объемов жилищного строительства за время со смерти товарища Сталина начало казаться вообще мелочью. Потому что буквально в каждом городе страны были организованы местные строительные тресты, тут же приступившие к работе.

Правда и в этом деле сразу же обнаружились серьезные проблемы — в основном связанные с острой нехваткой рабочей силы, однако летом решение — хотя и очень временное — было найдено: во всех учебных заведениях СССР (причем включая старшую школу) были организованы стройотряды, в которых студенты и школьники могли (конечно, исключительно по собственному желанию) заработать довольно приличные деньги. Да, это была рабсила совершенно неквалифицированная, но и для нее на стройках работы хватало. Кроме того, на большинстве промышленных предприятий были организованы так называемые «бригады выходного дня», в которых сотрудники могли поработать в собственные выходные или даже во время отпуска — и за работу в этих «бригадах» людям платили буквально копейки (а кое-где и вообще ничего не платили), однако отработавшие определенное количество часов на стройках резко продвигались в очередях на предоставление квартир.

Именно квартир: на летней сессии Президиума Верховного совета был принят закон, запрещающий новое жилье использовать в качестве коммунальных квартир. Закон этот Николай Семенович «протолкнул» с огромным трудом, ведь жилья в СССР просто катастрофически не хватало, а по новым СНИПам изрядная часть новостроек ставилась с квартирами очень большой (по представлению ряда депутатов) площади. И это депутаты еще в суть этих СНИПов не углубились: уже два года многоквартирные дома строились таким образом, чтобы было возможно без капитальных переделок в отдаленном будущем (не самом даже отдаленном) квартиры в доме «объединить», получив вместо пары «малогабаритных» одну нормальную квартиру. Архитекторам такое требование товарища Патоличева немало нервов попортило — но превратиться во «врага народа» никто их них не захотел, так что в целом требования эти соблюдались. А еще «закрытым» постановлением для предприятий ВПК жилые дома строились исключительно в «неуплотненном» варианте — и против этого очень сильно возражали как раз руководители таких предприятий, которым становилось просто некуда селить новых работников, но ЦК КПСС эти возражения просто «давил на корню»: Лаврентимй Павлович, который, собственно, это «закрытое» постановление и подготовил, искренне считал, что такой подход позволит в ВПК набирать наиболее квалифицированный персонал.

И не очень-то и ошибался: желающих устроиться на работу на эти предприятия оказалось гораздо больше, чем открывающихся вакансий, а на то, что придется какое-то время перебиваться общежитиями или снимать жилье «в частном секторе», народ просто возлагал метизные изделия с резьбой. Потому что видел: долго ждать все же не придется…

В том числе и потому, что кирпичным заводам страны стало (внезапно) хватать топлива. Потому что и старые угольные шахты наконец были полностью восстановлены, и новые заработали. И довольно много таких (и старых, и новых) заработали на полную мощность в Восточно-туркестанской республике, и в начале весны железная дорога до Урумчи (сразу двухпутная) тоже заработала на полную мощность.

Опять же, число кирпичных заводов тоже увеличилось (и тоже «внезапно»). СССР для Китая (точнее, для строек, которые там велись при советской помощи) заказал только у чехов дюжину мощных, полностью автоматизированных кирпичных заводов — но «великий кормчий» от них отказался. По простой причине отказался: людей, говорит, в стране много, а работы для них мало. И если такие люди будут ручками кирпичи лепить, то у них появится маленький шанс не сдохнуть с голода. А то, что при этом рабочим меньше достанется — так рабочие просто поедят поменьше, но тоже как-то выживут… В общем, все эти заводы в результате были выстроены в СССР — и предприятия МАП и МОМ обеспечивались стройматериалом с двух мощнейших заводов: в Щелково (там, правда, был поставлен завод уже австрийский) и в Шереметьево (а там заработал «сдвоенный» чешский. А когда народ видит, что кирпича — завались, просто его каменщики класть не успевают, то возникает мощное желание этим каменщикам помочь. Правда, Сергей Павлович инженерам своего КБ на стройках работать категорически запретил — зато рабочих с завода иногда целыми бригадами туда посылал. Да и заводской отдел капстроительства «кадрами» изрядно пополнил.

Так что получилось, что инженеры ясно видели свои «жилищные перспективы», и головы всякой ерундой забивали меньше — а вот над задачами предприятия думали больше. В особенности больше думали после того, как ракету Р-5 все же приняли на вооружение. Но инженерам-то никто не сказал (и даже Королеву никто не сказал, хотя он и сам как-то узнал) что ракету приняли «временно», поскольку два человека, по этой части главные в принятии решений, уже имели в виду совсем другое изделие…

Еще летом пятьдесят шестого случилось мелкое событие, которое в МАПе назвали «история о том, как Владимир Михайлович поссорился с Владимиром Николаевичем». На самом-то деле Мясищев с Челомеем даже не собирался хоть как-то ссориться, но после того, как ОКБ Челомея получило задание «довести ракету УР-100 до боеспособного состояния», у него просто не осталось ресурсов на разработку всех «висящих в плане» самолетов-снарядов. Совсем не осталось, так что Владимир Николаевич на очередном совещании в министерстве просто предложил передать разработку авиационного изделия Мясищеву. Во-первых потому, что новый самолет-снаряд разрабатывался под новый самолет Владимира Михайловича, а во-вторых потому что работы эти и без того велись в очень тесной кооперации двух КБ и у Мясищева для совместной работы даже специальный отдел был уже сформирован.

Шахурин предложение Челомея поддержал, а на возражения Мясищева в стиле «у нас же нет нужных специалистов» ответил просто: забрал у Владимира Николаевича двадцать разработчиков, которые тянули эту тему и передал их в Фили. Понятно, что такой поворот Владимира Николаевича обрадовал крайне мало — но дело есть дело. Вдобавок Алексей Иванович для переведенных специалистов «из фондов министерства» распорядился выстроить комфортабельное жилье — что несколько снизило остроту жилищной проблемы в Реутове, так что в конечном итоге Главные конструктора разошлись мирно.

Острота проблемы снизилась, но сама-то проблема осталась — в особенности из-за того, что половина выпуска МАИ пятьдесят шестого года была распределена между этими двумя предприятиями. Хорошо еще, что большинство выпускников оказались людьми несемейными и ли в крайнем случае малосемейными (то есть пока что детьми обзавестись не успели) — и «новичков» расселили временно по общежитиям. Но оба конструктора (получившие по завершении этих преобразований) статус «Генеральных конструкторов», распорядились (опять-таки по взаимной договоренности) одновременно нарушить постановление Президиума Верховного Совета и ту часть жилья, которую предприятия строили «хозяйственным способом», приказали возводить по «уплотненным вариантам». Здраво рассудив, что молодежь двумя и более детей обзаведется не скоро (на случай рождения близнецов запасные варианты тоже прорабатывались), а молодой семье малогабаритная, но отдельная квартира тоже вполне сгодиться.

Так что с осени ОКБ-51 в основном сосредоточилось на двух проектах: УР-100 и предложенный морякам Челомеем самолет-снаряд для подводных лодок, способный запускаться из-под воды. Сначала флотоводцы предложение Челомея высмеяли, но чуть позже решили, что проект выглядит весьма перспективно и поддержали его (морально — проведя «разъяснительную работу» в правительстве и физически, обеспечив приличное его финансирование). И сами начали активно готовиться к работе над этими ракетами, в Ленинграде начали даже строить специальную «подводную лодку», которую было решено разместить в озере Иссык-Куль. То есть плавать этой лодке самостоятельно не требовалось, по сути это был всего лишь имитатор, способный самостоятельно погружаться и всплывать — и на который можно было снаружи навесить самое разнообразное оборудование для проведения подводных испытаний. Но работы здесь было много, и работы не простой: ведь кроме всего прочего ее нужно было как-то до озера довезти и там собрать. Впрочем, эти заботы моряков ОКБ Челомея вообще никак не касались.

А вот пристальное внимание к его работе со стороны руководства страны его несколько напрягало. И особенно напрягало то, что Лаврентий Павлович постоянно Владимира Николаевича донимал вопросами «ну когда же?» Так что на очередной встрече с руководителем ВПК СССР он не сдержался:

— Лаврентий Павлович, вы же своими глазами видели, что ракета в принципе летать умеет. А то, что она летать пока умеет лишь туда, куда сама захочет, я сейчас исправить не в состоянии. Поскольку системами управления занимаются другие предприятия, на которые я в принципе никак повлиять не могу, они ведь не то что в МАП не входят, они вообще к ВПК напрямую не относятся. Да и те, что относятся… откровенно говоря, я уже просто устал ругаться с Валентином Петровичем по поводу проведения доработки системы управления тягой его двигателей.

— Я мне об этой проблеме сообщить?

— Ну и что бы вы сделали? Во-первых, он сильно, я бы даже сказал, критически загружен по программе разработки двигателей для машины Королева. А во-вторых, он и вам бы предоставил тысячу неоспоримых причин, объясняющих, почему он эту доработку сделать не может. Хотя на самом деле просто не хочет…

— Это почему это? — очень удивился Берия.

— Это потому, что Валентин Петрович конечно гениальный конструктор. Но как человек — он просто говно. Сейчас он просто не хочет ругаться с Королевым, который тоже конструктор гениальный, но говно еще более говнистое.

— Смело вы ярлыки развешиваете…

— Имею право. Потому что я и сам такое же говно — по крайней мере с точки зрения Глушко и Королева. Но тут уж ничего не поделать: в большинстве случаев главный конструктор может чего-то добиться только будучи этим самым говном. Исключений крайне мало: в МАПе это Петляков и Мясищев, в МОМе, пожалуй, только Янгель. Еще Макеев не очень говнистый, но ему крупно повезло.

— Хм… а в чем повезло Макееву?

— А он прикрылся флотоводцами, ему теперь не нужно ресурс зубами вырывать у конкурентов. Кстати, поэтому и Бериев может вести себя прилично: моряки своих защищают и ресурс у них имеется.

— Пожалуй… С Петляковым понятно, ему еще Иосиф Виссарионович благоволил и работу его поддерживал всячески. А почему Мясищев?

— Ему воспитание не позволяет. Как и Павлу Осиповичу, но у белорусов это в крови. Однако поскольку говна ему в характере не хватает, его слишком просто такие как я или Королев сожрать могут. Везет ему, что он занимается тем, во что другие не лезут.

— Как же не лезут, а Гудков с Горбуновым, Гуревич?

— Гудков с Горбуновым сожрали — на счастье всей страны — Лавочкина, и до сих пор переваривают сожранное. Гуревич… так как Артем Иванович теперь у товарища Патоличева не в чести, то у него возможностей сожрать Сухого просто нет. Да и косит он на соседней поляне, пока с Павлом Осиповичем не пересекается.

— А Бартини? Как вы его оцениваете?

— Гений, но, должен сказать, человек он просто глубоко несчастный. Он же итальянец, наверху его до сих пор полностью своим не считают — и большей частью он своими идеями с другими делится, чтобы хоть так их в жизнь воплотить. Кстати, вы бы обратили внимание на последний проект Петлякова, который он совместно с Бартини разработал.

— Что за проект?

— Средний бомбардировщик, по нему пока только НИР закончили. Машина, конечно, не особо выдающаяся…

— Так зачем же…

— Зато если случится что в Европе… или в Азии… Послабее, конечно, М-4 или даже Пе-20, но ведь и стоит в разы, на порядок даже дешевле! Эти самолеты можно будет тысячами выпускать!

— Спасибо, я поинтересуюсь. А теперь я хочу узнать, когда мы можем ожидать УР-100 хотя бы готовой у испытаниям?

В конце октября Ильюшин поднял в воздух свой новый пассажирский самолет. Четырехмоторный, на восемьдесят пассажиров (причем одновременно с самолетом, самостоятельно перелетевшим с Ходынки в Жуковский, туда же была доставлена документация на «доработку» самолета с увеличение числа мест до девяноста четырех. Но для ГВФ главным было то, что самолет с полным салоном мог летать более чем на шесть тысяч километров, так что Сергей Владимирович еще не дожидаясь не то что завершения, а даже начала испытаний, получил правительственный заказ на изготовление десяти таких самолетов. Для ильюшинского завода заказ был хотя и в принципе подъемный, но все же очень напряженный, и сразу же начались новые разборки среди конструкторов МАП на тему «кому какой завод передавать». И вопрос этот был очень непростым: в конструкции самолета использовались титановые детали, а титан пока что ни на одном серийном заводе нормально обрабатывать не умели…

То есть на одном — Ташкентском — уже умели: там выпускались «грузовики» Бартини, в котором тоже титановые детали использовались. Но отдавать это завод кому-то другому МАП не собирался: и ГВФ, и — особенно — транспортная авиация ВВС такой объем заказов разместили, что завод в Ташкенте срочно расширялся и даже после того, как это расширение завершится, ему только чтобы только с текущими заказами разобраться, потребуется лет десять…

Товарищ Патоличев в меру возможностей советскому авиапрому помогал, но у него и других забот хватало. Так что МАП радовался и тому, что Лаврентий Павлович с тем же энтузиазмом, с каким он раньше занимался спецпроектом, теперь работал над авиапромом и ракетами. Хотя это и было для всех в министерстве несколько… утомительно, да и нервов всем изрядно портило, в целом дело продвигалось довольно успешно.

А Николай Семенович был вынужден больше внимания уделять делам уже «международным». Товарищ Мао в Китае уж очень специфическую политику вел, и Патоличеву с огромным трудом удавалось его отговаривать от исключительно диких (с точки зрения советских специалистов) «экспериментов». Правда в этом ему помогало то, что «великий кормчий» успел назначить своего старшего сына на какую-то «необременительную должность» в китайском министерстве промышленности…

Все же Мао-младший получил довольно приличное образование в СССР, к товарищу Сталину испытывал чувства, близкие в религиозному фанатизму, а внутри министерства авторитет его оказался неожиданно большим. И даже не потому, что у него был «такой отец», а потому что он действительно старался качественно проработать порученные ему вопросы. И — получить на них правильные ответы.

Китай оставался все еще глубоко крестьянской страной: в деревнях пробивало больше девяноста процентов населения, и население это было в своей массе вообще неграмотным. К тому же — в том числе и в силу этой неграмотности — крестьяне даже себя толком прокормить не могли. Аньин задал «нужные вопросы» председателю китайской Академии наук, получил на них удовлетворившие его ответы — и проделал трюк, чуть не стоивший ему не только карьеры, но и, возможно, жизни: в Харбине с помощью советских специалистов он запустил завод по производству станков, необходимых для строительства заводов уже тракторных. А в Гирине — рядом с которым уже снова заработала «первая в Китае ГЭС» — и тракторный завод начал выпуск так нужных китайским крестьянам машин.

И вот к этому производству МАП имел самое непосредственное отношение. Потому что не было в Китае избытка жидкого топлива, и трактора производились с газогенераторными моторами. То есть изначально производились, однако с дровами в Китае было тоже было плоховато. А вот с каменным углем было хорошо — но газогенератор на угле было очень сложно и очень долго разжигать и китайцы, изучив советский опыт, решили моторы газом из баллонов запитывать. Тоже вариант не самый паршивый, тем более что уже было запущено несколько небольших заводов по производству из угля жидкого топлива, причем наиболее простых технологически — а там в процессе «ожижения угля» получалось много и газов горючих. И вот предприятия советского МАПа поставляли в Китай насосы высокого давления и турбодетандеры для очистки получаемого газа. А еще они же (то есть советские предприятия) налаживали в Китае производство газовых баллонов.

Впрочем, газобаллонные трактора были все же скорее перспективой (хотя и не самой отдаленной), а пока трактора делались с газогенераторами.

Все это было замечательно — если не обращать внимания на острую нехватку у Китае обычной стали. То есть стали и в СССР не хватало, а вот в Китае ее было еще меньше. И какой-то китайский партийный деятель посоветовал Мао сталь варить в глиняных печках в деревнях…

В СССР таких деятелей практически не осталось: часть товарищ Сталин наставил на путь истинный, а кто не сел при Сталине, тот мог радоваться, если его всего лишь посадили при Патоличеве. Но в Китае подобная плесень вылезла наружу, пробралась в высшее руководство страны и принялась «цвести и пахнуть». Но Мао-младший, о такой забавной инициативе узнав, снова сунулся в Академию, а товарищ Го Можо — как раз председатель Академии, сам в металлургии ничего не смысливший — будучи лауреатом Сталинской премии «за укрепление дружбы между народами» тут же обратился за советом к «дружескому народу».

Товарищ Струмилин, которому Николай Семенович поручил «просчитать» возможные результаты инициативы «великого кормчего», тоже вопрос тщательно изучил — и результаты его расчетов товарища Патоличева сильно обеспокоили:

— Если очень кратко, то ничего хорошего из этой затеи у китайцев не получится, а вот плохого будет много. Причем самое плохое для нас — это то, что китайский премьер очень неравнодушен к Америке. Янки в принципе Китаю многое могут дать, но, понятное дело, не бесплатно.

— У Мао денег нет.

— А американцам деньги сейчас особо и не нужны. Они всякое барахло, вроде устаревших технологий и списываемых заводов, Китаю предоставят — но за это потребуют изменения во внутренней политике, и — в первую очередь — отказа от сотрудничества с СССР. А задница в китайской экономике такая наступит, что Мало лично сдаст коммунистическую идеологию в обмен на мелкие подачки, в первую очередь продуктовые.

— Товарищу Мао на голод в стране плевать, он-то сам не голодает.

— Товарищу Мао на голод не плевать просто потому, что если голод начнется сейчас, то его народ просто уничтожит. Вот сын его политику — я экономическую политику имею в виду — продвигает правильную, однако его возможности крайне ограничены. Года за три он хорошо если успеет наладить производство сотни тысяч тракторов в год — а для искоренения голода китайцам же их миллионы потребуются.

— А мы можем как-то на это положение дел повлиять?

— По хорошему, просто обязаны. Но как — это вопрос не ко мне. Наверняка у нас есть более компетентные товарищи, а кто конкретно — спросите у Лаврентия Павловича. А единственно, что я могу предложить прямо сейчас, так это строительство китайцам нового металлургического завода. Но это не конкретное предложение а так, общая идея, требующая проработки…

Проработки очень много чего требовало, но кое-что возникало буквально «на основе интуиции». Например, возле станции Тюратам в ноябре завершилось строительство стартового комплекса для перспективной ракеты Королева. Первого такого комплекса, и — хотя ракету еще даже испытывать не начали — рядом началось строительство второго такого же. А еще два «почти таких же» начали строиться аж в Архангельской области: предварительные расчеты показывали, что отсюда ракета сможет донести ценный груз аж до Вашингтона прямиком через Северный полюс. Понятно, что в северной тайге зимой никто ничего строить не собирался — но вот лес вырубить в нужных местах было удобнее именно в суровую зимнюю пору.

С этими стартовыми комплексами произошла вообще анекдотичная история: испытывали конструкцию в Ленинграде, на Морзаводе — и при испытаниях разработчики товарища Бармина увидели, что удерживающие ракету конструкции отходят совершенно не одновременно. То есть получалось так, что при старте именно стартовая установка ракету может просто повалить на землю. Испытания тут же прекратили, Бармин немедленно доложил о проблеме Королеву. Положено было вообще-то сразу Берии докладывать, однако Владимир Павлович прекрасно понимал, каким боком может ошибка в конструкции выйти ее разработчикам и решил, что сначала нужно попробовать проблему решить «своими силами».

Королев особо разбираться не стал, а просто прислал в Ленинград молодого инженера, который такую конструкцию и придумал. Тот приехал, попросил «повторить испытание» — а затем уверенно сказал:

— Вы тут макет ракеты краном поднимаете, слишком медленно. А ракета будет подниматься быстро, так что там все правильно сработает.

Владимир Павлович, не сходя с места, позвонил Королеву и пожаловался:

— Тут твой инженер даже разбираться не захотел с проблемой, говорит, что все так и должно быть и что на полигоне все будет работать правильно.

— Кто, этот? — ответил Сергей Павлович. — Если он сказал, что все правильно, то значит все и на самом деле правильно. Отправляй установку на полигон.

— А не соплив ли твой инженер? Сколько он у тебя работает-то?

— Два года. Насчет соплей — я ему в нос не заглядывал. А вот циклограмму старта он придумал, и все расчеты по ней лично провел. Келдыш сказал, что этот парень не ошибается, так что… отправляй, под мою ответственность отправляй!

И теперь в заснеженной степи стояла первая огромная конструкция, готовая к тому, чтобы выпустить могучую ракету…

А ракета в этой степи появилась гораздо позже. То есть не так уж и «гораздо»: первую(а заодно и вторую) в Тюратам привезли в конце февраля. А двадцатого марта ракета унеслась вдаль. Не в очень большую даль, километров на семь унеслась — но все обрадовались уже тому, что она старт не разнесла, и спустя три недели утром двенадцатого апреля вторая ракета полетела уже «куда сказано» — то есть на Камчатку, на полигон Кура.

Лаврентий Павлович на заседании, на котором шло обсуждение результата пуска, высказался просто:

— Ну, одно то, что ракета долетела до Камчатки, уже радует. А то, что она до цели не долетела километров на пятьдесят, радует уже не очень.

— Мы сейчас пока не можем назвать точную причину такого промаха. Мстислав Всеволодович говорит, что возможно, что мы не учли влияние верхних слове атмосферы — просто потому что мы про эти верхние слои ничего не знаем. А возможно — тут Сергей Павлович «голову в песок» прятать не стал, — потому что система управления не смогла ракету правильно навести. Но чтобы точно выяснить причину, нам необходимо найти боеголовку с регистрирующей аппаратурой, и когда мы ее разыщем, то будем точно знать причину промаха.

— Там ее искать… сколько же времени это займет? Мы же даже куда она упала смогли определить с точностью километров десять. А до этого, как я понимаю, продолжать испытания смысла особого нет.

— Нет, — подтвердил товарищ Келдыш. — Но мы знаем, что ракета летает, и летает устойчиво, а у нас их уже пять в запасе имеется. Я думаю… так как американцы вот уже второй год обещают запустить искусственный спутник земли, то мы можем — пока боеголовку ищем — попробовать самим спутник запустить.

— И что в качестве спутника запускать будем? Бетонный блок или сразу бомбу… обычную бомбу?

— Ну, постановление о запуске такого спутника было еще прошлым летом подписано, так что спутник готовый у нас имеется. А будет решение о том, что одну, может быть две ракеты товарища Королева мы модем для такого запуска использовать… В любом случае это будут пуски испытательные, надежность конструкции ракеты ведь не особенно важно какими пусками проверять…

— Я — за спутник, — высказался сидящий до этого молча Митрофан Иванович Неделин. — Нам в любом случае необходимо провести эти пять пусков для определения надежности носителя, а запускать болванку на Куру или спутник на орбиту — нам, откровенно говоря, безразлично. Пока безразлично.

— Ну что же… я гляжу, все хотят спутник запустить, и я возражать не стану. Когда вы сможете подготовить такой пуск? Привезти на полигон этот спутник, на ракету его установить, что там еще надо?

— Надо просто поменять на ракете программирующий вал, — тихо сказал Борис Ефимович Черток, — он у нас уже здесь, на полигоне. Три вала здесь, а вот спутник пока лишь один.

— Думаю, — стараясь изобразить спокойный голос, сообщил Сергей Павлович, — что пуск мы сможем подготовить недели за три. Потому что в любом случае нужно будет еще раз проверить все системы ракеты…

— Готовьте пуск. Горячку пороть не следует, но и время тянуть мы не будем. Сейчас ситуация в мире такая, что намекнуть заокеанским товарищам, что мы их гарантированно достанем, будет крайне полезно.

Никто горячку пороть, естественно, не стал, и время тянуть тоже никто не стал. Так что во вторник тридцатого апреля (как сообщалось в газетах, «к Первомаю») ракета Королева с индексом Р-7 доставила на орбиту первый искусственный спутник Земли. Спутник, давший понять «заокеанским товарищам», что они Стране Советов в случае чего таковыми пробудут крайне недолго. А с нетоварищами у советских людей разговор будет крайне недолгим, где-то в районе получаса…

Глава 23

В мае пятьдесят седьмого заработали два новых железнодорожных сооружения. На Сахалин прошел первый товарный поезд через тоннель, а в Норильск доехал поезд из Воркуты, по пути пройдя по мосту Лабытнанги-Салехард. А вообще к лету на железных дорогах только крупных мостов было построено почти два десятка, а небольшие вообще никто не считал.

Самым забавным в этом строительстве стало то, что авиационный маршрут из Лабытнанги в Салехард никто отменять не стал, разве что на нем два «МАИ-2» были заменены на «МАИ-2ТМ», да и то исключительно потому, что солярки в тех краях было много, а вот бензин никому, кроме авиаторов, был не нужен и его заводить и хранить было дороговато. Ну а то, что уже не самый новый двигатель Соловьева на солярке работал немного хуже, чем на керосине, никого особо не волновало. Да им «хужесть» была заметна лишь дымным выхлопом на взлете. То есть двигатель, конечно, приходилось чаще обслуживать, но специалистов в Лабытнанги хватало… да их вообще по всей стране хватало.

Летчиков, умеющих этот самолетик пилотировать, еще с войны осталось очень много, а авиационные училища продолжали работать с той же интенсивностью, что и во время войны. Во-первых, потому что истребительной (и бомбардировочной) авиации СССР требовалось много сильных и умелых пилотов, еще больше специалистов по обслуживанию всего летающего — так что то, что количество учебных заведений для авиационных специалистов не увеличивалось, объяснялось лишь недостатком средств в стране. Ну а то, что летчик-истребитель уже в тридцать пять из армии списывался, позволяло пополнять все увеличивающийся гражданский воздушный флот.

Но вот количество уже высших учебных заведений для летного и наземного состава пришлось все же нарастить: новые самолеты требовали весьма высокого уровня знаний. А новых самолетов с каждым днем становилось все больше. В смысле, количество самолетов быстро увеличивалось, а не число новых моделей. Хотя и с новыми моделями было интересно.

Дмитрий Сергеевич Марков, когда-то работавший заместителем Туполева, в Казани в ОКБ Петлякова руководил разработкой нового бомбардировщика. Долго руководил, машину к серийному производству подготовил лишь к началу пятьдесят седьмого. По собственному ощущению, на три года позднее, чем это можно было сделать — но от первоначального проекта машина все же довольно прилично отличалась, и отличалась в лучшую сторону. В заметно лучшую: нормальная боевая нагрузка стала девять тонн (вместо «исходных» трех с половиной), боевой радиус вырос на полторы тысячи километров, причем даже без учета дозаправки в воздухе — а все благодаря новому двухконтурному двигателю Архипа Люльки. Да и по стоимости получилось прилично «ужаться»: в серийном производстве, запущенном сразу на трех заводах, цена самолета получилась чуть больше семи миллионов рублей.

Хороший вышел самолет, настолько хороший, что было принято решение (ВВС его продавило) о прекращении производства бомбардировщика Ил-54 (чему Сергей Владимирович был, конечно же, «очень рад»). Хотя, возможно, и на самом деле рад, все же военные сразу же перестали его донимать постоянными претензиями по поводу того, чем именно самолет не может удовлетворить потребности ВВС. А его небоевые машины завоевывали в стране все большую популярность, так что даже строительство нового авиазавода для выпуска пассажирских Ил-18 началось. Правда, новый авиазавод строился вообще не в СССР, а в Корее — но никто же московский завод у КБ отбирать не стал, его тоже существенно уже расширили. А Корея — там ведь только планеры изготавливать собрались, а моторы, вся электрика и гидравлика все равно из СССР туда поставляться будет, так что и «вспомогательные производства» Ильюшинского куста предприятий отобрать будет у «конкурентов» гораздо меньше шансов.

Впрочем, подобные «проблемы» испытывал не один Сергей Владимирович: у Александра Сергеевича тоже «закончилось сотрудничество с армией». Причем даже более резко: ВВС не просто прекратило заказывать его самолеты, а одним днем списало все яковлевские истребители в строевых частях и его же учебные самолеты в летных училищах. И если с истребителями было все понятно, ведь кроме машин Сухого и Брунова, а в конце зимы к ним добавился еще и новый самолетик Гуревича, то с учебными самолетами даже Алексею Ивановичу «заход» вояк оказался совершенно непонятен. То есть «внешне» причина выглядела вроде весомо: три новых самолетика, разработанных опять в «студенческом КБ МАИ», на картинках выглядели весьма красиво, но у министра все же не было уверенности в том, что самолеты будут достаточно качественными и пригодными для обучения летчиков ВВС. Но, суда по результату, уверенности товарища Мясищева (по руководством которого в МАИ эти самолетики и проектировали), военным хватило…

А «серия» получилась действительно интересной, и в принципе позволяла закрыть весь процесс обучения. Первым в серии был небольшой турбовинтовой самолет (с двигателем Соловьева мощностью в шестьсот сил), предназначенный именно для первоначального обучения. Ну, взлет-посадка, простенький пилотаж. Второй машиной в «серии» был уже одномоторный реактивный самолет, причем с двигателем опять же Соловьева, к тому же сделанным с той же самой, что и на турбовинтовом, горячей турбиной. Небольшой такой двухконтурный двигатель, позволяющий самолетик разгонять почти до скорости звука (точнее, до девятисот пятидесяти километров в час). Третьей машиной «серии» был маленький, практически такой же, как и первые два, двухмоторный турбовинтовой самолет, а четвертый — двухмоторный реактивный.

Еще в Перми (весной городу вернули историческое название) появился новый завод МАПа — на котором ни самолеты не строились, ни двигатели не делались. Новый (и довольно небольшой) завод изготавливал турбодетандеры, которые теперь стали очень востребованными. Советские металлурги по просьбе Николая Семеновича разработали «малый металлургический завод», который генсек собрался продемонстрировать товарищу Мао чтобы тот дурью не маялся, и завод этот заработал в Краснокаменске. Соответственно, и городок (точнее, «поселок городского типа») там выстроили ради этого «показательного» заводика: руда там была в общем-то неплохая, но возить ее куда-то далеко смысла вроде не было — а с заводиком от найденного еще в войну месторождения стране хоть какая-то польза выходила.

Сам заводик был исключительно прост (если в глубины технологии не углубляться): кирпичная домна объемом в сто двадцать кубов и крошечный конвертор. Вот только конвертор был кислородный, да и в домну кислородика добавляли, так что эта «крошка» выдавала ежесуточно лаже чуть больше ста тонн стали в сутки. Тоже крохи — но домны местные крестьяне выстроили за четыре месяца (о руководивших ими инженерах решили товарищу Мао поначалу не рассказывать), а работающая на доменном (и коксовом) газе небольшая электростанция и весь завод электричеством обеспечивала, и городку хватало. А так как руды было много и уголь возить к городку получилось довольно просто после постройки железнодорожной ветки, то к приезду китайского руководителя на заводе уже три таких домны заработали. Заработало бы уже пять, но все же Николай Семенович распорядился «не увлекаться»: как ни крути, а сталь на заводе обходилась дороже, чем на крупных металлургических комбинатах.

Товарищ Мао заводик осмотрел, вопросы разные позадавал — и теперь СССР поставлял в братскую страну по паре кислородных установок в месяц. Впрочем, заводик в Перми вовсе не для удовлетворения китайских потребностей строился, советская металлургия «на кислород» переводилась ударными темпами. Собственно, эти «темпы» и вынудили Алексея Ивановича и Аркадия Дмитриевича «вывести» производство кислородных установок в отдельное предприятие: у товарища Швецова работы над авиадвигателями и без того более чем хватало.

То есть турбореактивными двигателями там занимался в основном Павел Соловьев, а сам Аркадий Дмитриевич был вынужден сосредоточиться на турбовинтовых, получив от Пантелеймона Кондратьевича соответствующее распоряжение. Которое товарищ Пономаренко отдал сразу после разговора с товарищем Патоличевым, как раз и посвященном двигателестроению:

— Я слышал, что Мясищев предлагает очень интересный бомбардировщик. Интересный, но дорогой, ты не знаешь, когда его в серию запускать будем? Все же столько денег изыскать непросто…

— Я за этим проектом краем глаза слежу, пока там только картинки готовы…

— Как же, картинки! Мне доложили, что у него на заводе уже планер практически готов и началась установка электрооборудования.

— По планерам у нас Яковлев специалист, а у Мясищева самолет строят. Но пока двигателей для него нет: его подрядился Зубец разработать, но ведь провалит задание как пить дать!

— Это почему?

— Потому что… у них это в крови: надавать обещаний, а потом выдумывать причины, почему обещание не может быть выполнено. Мне уже Микулин жаловался на, скажем так, существенное отставание в работе.

— А почему бы Кузнецову разработку не передать? Он-то точно справится.

— Товарищ Кузнецов очень сильно занят доработками двигателя для Пе-16: мотор получился, по словам Владимира Михайловича, великолепный — но пятьдесят часов до ремонта все же летчикам очень не нравится. Николай Дмитриевич обещает к концу года межремонтный ресурс довести до пятисот часов минимум, но сейчас он этим занят по уши…

— А передать эту работу Швецову?

— Тогда уж Ивченко в Запорожье.

— У Ивченко по двигателям к Илам работы хватает, сейчас машину начнут еще и в Корее выпускать, ему и объемы производства увеличивать нужно, и опять же у ГВФ претензии по межремонтному ресурсу. Если у тебя, по твоему мнению, есть средства на новые ОКР, то… поговори со Швецовым, нам лишний двигатель точно не помешает.

Товарищ Патоличев имел в виду, конечно, реактивный двигатель к «пятидесятке» Мясищева, но Пантелеймон Кондратьевич слегка недопонял — и Аркадий Дмитриевич занялся разработкой двигателя турбовинтового. С параметрами, на первый взгляд казавшимися недостижимыми — но тем более интересно было такую задачу решить…

А «недостижимых параметров» в избытке имелось не только в двигателистов. После запуска третьего спутника в конце мая правительственная комиссия предложила Королеву «улучшить показатели» ракеты так, чтобы с ее помощью можно было донести в нужное место уже семь тонн полезной нагрузки. Владимир Николаевич тут же предложил поставить на ракету третью ступень, причем взять уже готовую — вторую с проходящей испытания УР-100, однако Королев это предложение категорически отверг из-за используемого Челомеем «ядовитого топлива». Поэтому поводу Владимир Николаевич заметил в разговоре со своим министром:

— Я, честно говоря, вообще не понимаю Сергея Павловича. Семен Ариевич, конечно, двигатель предлагает не самый плохой и совсем не ядовитый, но у него тяга всего пять тонн, к тому же я не совсем понимаю, как он зажигание обеспечит там, наверху, в керосиновом моторе.

— Но с этим двигателем Королев сможет же донести столь желаемые семь тонн до Вашингтона…

— Во-первых, не сможет, даже если Косберг обещания свои по параметрам двигателя выполнит, то Королев в Вашингтон дотащить сможет тонн пять. Во-вторых, у нас-то вторая ступень отработана, а с ее тридцатью тоннами тяги туда и пятнадцать тонн донести нетрудно будет. В третьих, тому же Неделину вообще начхать, ядовитое топливо у ракеты или нет. Янгелю-то он ракету на гептиле заказал.

— И ее Михаил Кузьмич будет еще года три делать.

— А ты сможешь быстрее?

— Черт его знает… Валентин Павлович вроде заканчивает разработку двигателя на пятьдесят семь тонн. Если… поговорите с ним, если он придумает, как сделать объединить пару таких в один блок… интересная задачка, а главное если ее решить, то Неделин вообще будет от счастья прыгать.

— Это почему?

— Я тут на той неделе поговорил со Славой Вишняковым, у него есть довольно интересная идея… вполне рабочая, и он даже потихоньку по ней НИМР провел. За счет моряков, конечно: если поставить несколько маяков, то КВО морского самолета-снаряда можно будет сократить по полукилометра. А мы просто языками зацепились, и он сказал, что если его маяки повесть на орбиту, то по четырем таким можно будет КВО вообще до сотни метров сократить.

— То есть потребуется уже четыре спутника…

— Было бы неплохо, но на самом деле, так как четыре должны быть в поле зрения системы наведения самолета-снаряда, спутников потребуется минимум двадцать четыре, а лучше вообще тридцать шесть. И вешать их придется не на двести километров, а гораздо выше… Это-то и обидно: на ракете Королева с моей третьей ступенью вытащить спутник на нужную орбиту труда не составит, а со ступенью Косберга даже малейшего шанса не просматривается.

— Ну, Митрофан Иванович к нашему министерству отношения не имеет и батут, чтобы лучше прыгалось от радости, нам дать не сможет. Да и к Михаилу Васильевичу с такой идеей идти смысла нет: у Хруничева с бюджетом все очень напряженно.

— Грустно всё это.

— Государство у нас — не дойная коровка, денег на все хотелки у него нет. Но я подозреваю, что если Митрофану Ивановичу показать уже действующую систему, он денежек сколько-то найдет. То есть достаточно, чтобы компенсировать уже понесенные расходы. Я с Глушко по двигателям поговорю, оплатить их у нас средств все же, надеюсь, хватит… тебе сколько двигателей потребуется?

— Если с двойной тягой, то должно четырех хватить.

— Понятно. На НИР… на ОКР средства МАП изыщет, так что начинай работу над ракетой… кстати, давно хотел спросить: первая у тебя называлась УР-10, а следующая уже УР-100. Почему?

— Универсальная ракета. 10 — там единичка потому что первая, нолик — собственно ступень. А сто — две ступени, два нолика.

— Тогда приступай к разработке УР-200. Вторая ракета с двумя ступенями, я правильно понял?

— Ладно, пусть будет двести. Но раньше чем через пару лет… мы же еще и сотку не довели.

— Доведете. А Хруничеву нос утереть будет неплохо…

Изыскивать средства на «непрофильные» проекты у Шахурина теперь получалось не очень сложно: после того, как товарищи Патоличев и Пономаренко «разрешили» предприятиям ВПК использовать «внебюджетные средства предприятий» по собственному усмотрению (при безусловном выполнении государственных планов, само собой), с этим стало попроще. Сильно проще, ведь теперь министерствам даже не требовалось извещать правительство о проведении таких работ. Вообще-то соответствующее постановление было призвано стимулировать предприятия к производству всяких товаров народного потребления и продавать «сторонним покупателям» продукцию подсобных хозяйств, а на вырученные деньги расширять жилой фонд — но ведь разные бывают «подсобные хозяйства». Например в Уфе в КБ Гаврилова сугубо для нужд «средней авиации» (а на самом деле по запросу конструктора вертолетов Миля) разработали крошечный бензиновый мотор мощностью в двадцать восемь сил. Но так как выпускать на заводе нужные Милю полсотни моторов в год было откровенной глупостью, то производство быстро довели до пятидесяти тысяч в год, а те моторы, которые товарищ Миль не востребовал, отправили на новый (выстроенный в тесной кооперации с министерством Ванникова) там же в Уфе завод уже автомобильный. На котором стали изготавливать автомобили, слегка напоминающие «народный автомобиль» немцев. Очень «слегка», все же у авиаторов есть свои «стандарты красоты» и свои требования по надежности машин… Когда один из первых сразу запущенных в серийное производство автомобилей перед тем, как выставить его на только что учрежденной ВДНХ, продемонстрировали Пантелеймону Кондратьевичу, тот поначалу даже цензурных слов подобрать не смог: кузов машины был сделан из алюминия. Но когда ему сообщили о стоимости производства такого автомобиля, приличные слова у него сразу же нашлись. То есть приличные совсем не значило «одобряющие», предсовмина все же велел «не выпендриваться и сделать машину все же железной». Спустя полгода пожелание товарища Пономаренко было исполнено (а деятели автопрома на Шахурина серьезно так затаили, и их от «резких действий» предостерегло лишь сообщение о том, что вообще-то «завод работает под Ванниковым». А затаили злобу свою автопромовцы по очень простой причине: появление малолитражной «уфы» привело к мгновенному закрытию уже московского завода малолитражный автомобилей: все же товарищ Патоличев высказался в том плане, что «выпуск автомобилей, стоимость которых превышает розничную цену, иначе как акт вредительства и саботажа и расценивать нельзя».

А что случается с вредителями и саботажниками, все в руководстве разных министерств знали прекрасно, ведь Николай Семенович не то что министров каких-то, он и две трети ЦК не постеснялся отправить в места исключительно удаленные. А по слухам, отдельные из таких «нетоварищей» до не столь удаленных мест вообще не доехали…

На самом деле «недоехавших» было все же немного: генсек просто «исключил» всех соратников и попутчиков нетоварища Хрущева, но их он «исключил» окончательно и бесповоротно. По этому поводу у него были серьезные разногласия с Лаврентием Павловичем, в особенности по поводу «национальных квот» — но эти разногласия все же удалось преодолеть. А вопрос о «нецелевом использовании внебюджетных средств» их окончательно примирил: ВПК теперь превращался из «постоянного просителя» в структуру, находящуюся на полном самообеспечении — правда не в части «основного производства», а в области жилсоцбыта. Однако и это давало очень даже заметный эффект: люди трудились с полной отдачей и нужного результата достигали быстрее.

Заметно быстрее: в октябре пятьдесят седьмого заработал первый энергетический реактор ЭИ-1, обеспечивающий производство ста мегаватт электрической энергии. Величина сама по себе не самая маленькая, а если учесть, то атомная электростанция теперь полностью покрывала потребности завода по обогащению урана, это было тем более хорошо. А еще лучше было то, что еще до ее пуска рядом началось строительство двух новых реакторов…

Атомная отрасль развивалась действительно очень быстро — но еще быстрее «на базе атомной промышленности» развивалась электроэнергетика. На базе — потому что в Подольске на предприятии Средмаша инженеры изготовили котел для электростанций угольных. А целом — ничего необычного, завод ведь изначально строился как котельный. Но в частности это было очень крупным достижением: подольские инженеры даже не повторили, а превзошли инженеров зарубежных (котлы по проектам которых они делали раньше) и изготовили котел надкритический. Но и это было не самым сложным в разработке, а самым сложным (и действительно выдающимся) стало то, что котел этот был спроектирован «под уголь Экибастуза». Вроде бы это лишь название месторождения, но по сути — принципиально новая технология. Уголек-то в Экибастузе был, мягко говоря, не самого лучшего качества. А если политкорректность отбросить, то это было вообще говно, а не уголь: сорок пять процентов золы, причем довольно легкоплавкой, обычные топки котлов от этого угля зашлаковывались за пару дней работы…

Но котел — дело хорошее, однако сверхкритических турбин в стране тоже раньше не было. И не то, что изготовить, их турбинные заводы и КБ даже разработать не могли. Так что разработкой таких турбин пришлось заниматься ЦИАМу. В ЦИАМ люди работали воспитанные, поэтому им даже удавалось воздерживаться от выражения своих чувств в соответствующей случаю форме. Ну, чаще всего удавалось — а когда работа была закончена (перед самым Новым, тысяча девятьсот пятьдесят восьмым, годом) и первая сверхкритическая турбина была передана для серийного производства в Калугу, матерщина вновь покинула стены этого славного учреждения.

Полигон «Капустин Яр» был не самым хорошим местом для проведения свободного времени. Особенно зимой погода там обитателей полигона не радовала. Так что обычно там люди появлялись исключительно по долгу службы, да и то, если им отвертеться от исполнения такого долга не удавалось. Но это обычно, однако иногда люди туда приезжали по собственному желанию, как, например, в конце января там появились Вячеслав Николаевич Вишняков и Владимир Николаевич Челомей. А с ними — и все же по долгу службы — приехали еще несколько человек. То есть «с ними» не «вместе», а просто одновременно — и все приехавшие «одновременно» и с огромным интересом наблюдали за очередными испытаниями.

Вишняков, на такие испытания приехавший впервые, нервничал очень сильно, а Владимир Николаевич, хотя программа испытаний и заставляла его напрягаться, внешне казался совершенно спокойным. И на вопрос Лаврентия Павловича спокойным же голосом ответил:

— Здесь у нас пока приготовлены три стартовые позиции, а ракет мы успели сделать лишь семь.

— Но вы же сами говорили о семи пусках?

— Да. Установка заправленной ракеты на позицию занимает около семи часов, правда еще некоторое время будет потрачено на приведение позиции в порядок после пуска.

— Некоторое время — это сколько?

— Точно не скажу, но, думаю, часов в двенадцать уложиться получится. По сути там придется лишь извлечь пустой контейнер, подсоединить провода, проверить все электрические линии. Если пуск пройдет штатно, то это много времени не займет, а если… то есть есть некоторая вероятность того, что некоторые кабели во время пуска все же сгорят — и вот на их замену потребуется как раз часов шесть. Я про двенадцать часов сказал с учетом этого времени. Ну а если пуск пройдет совсем нештатно… новая пусковая позиция строится чуть больше четырех месяцев.

— Но вы уверены, что проведете именно семь пусков?

— Практически уверен. Случайности… от случайностей никто не застрахован, но наши инженеры постарались предусмотреть любые неприятности, так что вероятность успеха мы оцениваем на уровне выше девяноста пяти процентов.

— Ну что же… а как быстро вы… ваши специалисты могут заменить полезную нагрузку?

— На пусковой потребуется часа четыре, возможно и до шести: там же очень тесно, развернуться просто негде. А на открытой позиции это займет минут сорок.

— Понятно. У вас все к испытаниям готово?

— Да. Ждем только целеуказания. И, для чистоты эксперимента, я бы попросил вас выбрать цель для каждого пуска. И номер позиции, с которой пуск будет производиться.

— Даже так? А сколько времени потребуется для перенацеливания? — поинтересовался Митрофан Иванович.

— Дна ввода координат цели: сейчас изделия установлены без целеуказания, так что вводить координат придется в любом случае. Вячеслав Николаевич говорит, что его специалисты справятся с этим за пятнадцать минут.

— Ну что же, тогда… я предлагаю начать с позиции номер два и в качестве цели использовать боевое поле Аральского полигона.

— Запускать отсчет времени?

— Погодите, Владимир Николаевич, не так быстро. Мы сначала должны все же тамошним наблюдателям сообщить что по ним стреляем…

В первый день испытаний боевые стрельбы были проведены со всех трех стартовых позиций. И после первого пуска товарищ Вишняков совершенно успокоился: на Аральское боевое поле головка ракеты легла с отклонением в сто сорок метров от точки прицеливания. В Сары-Шагане получилось еще интереснее: имитатор боеголовки вообще сбил флажок, отмечающий точку прицеливания. Да и с третьим пуском все прошло достаточно гладко: получилось промахнуться всего на два километра, даже чуть-чуть меньше двух километров — но стреляли-то по полигону Кура.

Однако «самое интересное» произошло уже на следующий день. Первый пуск выполнили по Семипалатинской цели, второй — тоже по ней же, но на этот раз ракета ушла на полигон с атомной боеголовкой. Небольшой, килотонн на шесть — и вот пока ракета шла к цели, Слава Вишняков чуть сознание не потерял от волнения. Третий пуск был выполнен по Аральскому боевому полю — и тут уже переволновался Владимир Николаевич: через три минуты после пуска телеметристы сообщили, что курс ракеты ведет за пределы боевого поля. Однако система наведения отработала достаточно четко, ракета курс исправила — и эпицентр взрыва (ядерного, в восемь килотонн) все же оказался менее чем в двух километрах от намеченных координат.

Но самым «эпичным» был четвертый пуск: Владимир Николаевич решил проверить возможность запуска ракеты из контейнера, который даже в пусковую шахту не поставили. Так с железнодорожной платформы ее и запустили. Маршал Неделин после того, как своими глазами этот пуск увидел, поинтересовался:

— Мне кажется, что вы не очень довольны увиденным?

— Это еще мягко сказано, — ответил ему Челомей, — я вообще в бешенстве. У нас таких вагонов с гидравлическим установщиком всего две штуки… было, а сейчас вообще один остался. А в Мытищах такой вагон, между прочим, больше полугода делали!

— Вагон его волнует! А то, что придется еще метров сто железной дороги заново строить… впрочем, меня это тоже не волнует, солдаты до завтра железку отремонтируют. А с Мытищами я разберусь… сколько вам вагонов таких надо? Они изготовят… или не они, мы найдем, кто вагоны для вас сделает. Но у меня один вопрос остался: вы сколько таких ракет сможете изготовить? Сколько сможете изготавливать в год?

— В Реутове мы семь ракет делали год, причем буквально наизнанку выворачиваясь и прыгая выше головы.

— Насколько я знаю, — вмешался в беседу Берия, — у вас сейчас строится отдельный завод для их выпуска.

— Сейчас строится новый завод МАП, на котором вообще-то в качестве основной продукции будут выпускаться самолеты-снаряды для флота… и для стратегической авиации. Конечно, там тоже можно будет делать какие-то части для этих ракет…

— Я понял ваш намек. Передайте товарищу Шахурину… нет, сразу мне передайте ваши пожелания… ваши требования к серийному заводы для производства таких ракет. Митрофан Иванович, как я понимаю вы уже готовы их принять на вооружение?

— После того, как мне показали, что ракету, на заводе заправленную, можно чуть ли не на ходу из вагона прямо в цель запустить, я сам готов бежать к станку и такие ракеты делать. Правда, в этом пользы от меня будет немного, а вот… кстати, а сколько такая ракета будет стоить?

— Довольно дорого, на опытном производстве мы едва смогли уложиться в два миллиона. Двигатели одни все же полтораста тысяч… в большой серии, думаю, все равно меньше чем в полтора ужаться не выйдет.

— Р-11 Королева чуть дешевле четырехсот тысяч… — задумчиво пробормотал Митрофан Иванович.

— Зато эта поднимает вчетверо больше и тащит в шесть раз дальше, — не удержался от замечания Берия.

— Вот я и говорю: по всему выходит, что эта куда как дешевле стране обойдется. Лаврентий Павлович, за чей счет завод будем Владимиру Николаевичу строить? Армия-то денег найти сможет, но сама-то армия не зарабатывает…

— МОМ тоже если и зарабатывает, то копейки. Но тут дело понятное: придется средства все же выкроить.

— А я и интересуюсь: кто кроить-то будет?

Челомей, видя явно приподнятое настроение двух больших начальников, не удержался:

— Да чего вы спорите-то? Пусть и армия, и МОМ завода мне построит. Два завода всяко лучше чем один, зато вам не придется потом выяснять кто больше в деле защиты Родины сделать успел.

— А он наглец, верно я говорю, Митрофан Иванович?

— Есть такое дело. Но сегодня он в своем праве. А я как раз коньячку захватил с собой, кизлярского. Думаю, что не закрепить правильным тостом наше единодушное решение было бы в корне неверно. И, Владимир Николаевич, вы товарища Вишнякова тоже тащите, а то что он сидит в уголке как неродной?

— Он, Митрофан Иванович, даже больше чем родной. Есть у него одна очень интересная идея…

Глава 24

— Специалисты ЦИАМ считают, что при производстве пяти тысяч двигателей стоимость одного все же удастся сократить до двадцати двух тысяч рублей, — сообщил на заседании Комиссии ВПК товарищ Шахурин. — Кроме того, в ВИАМе уже закончены предварительные проработки сварочного автомата для установки разделительной мембраны в бак, и по их расчетам кроме сокращения выхода некондиционных баков втрое…

— А сколько сейчас баков идет в брак? — поинтересовался товарищ Ватутин. Его — как министра обороны — вопросы затрат на новые виды вооружений волновали очень сильно.

— Сейчас… на заводе в Реутово работают очень опытные специалисты, и у них в брак отправляется каждый третий бак. Но товарищ Челомей особо подчеркивает, что таких сварщиков у него всего двое, а сколько таких можно найти во всем Союзе… есть подозрения, что ни одного. Просто потому, что подобных изделий вообще нигде никто не производит. Поэтому он считает, и я его полностью поддерживаю в этом, что передавать ракету на новые серийные заводы до тех пор, покаВИАМ не отработает сварочный автомат, смысла не имеет. Просто потому, что в брак пойдет каждый первый бак.

— То есть вы считаете, что ракету приняли на вооружение напрасно? — Ватутин явно разозлился. — И зачем тогда вы вообще эту ракету на испытания ваыставляли?

— Нет, я так не считаю. Во-первых, потому что мы почти на сто процентов убеждены, что ВИАМ автомат — по крайней мере один — до завершения строительства заводов изготовить все же успеет. А во-вторых, насколько мне известно, строительство пусковых позиций еще не начато, и даже места для такого строительства не определены. Но если вернуться в изначальному вопросу, то по расчетам экономистов МАП стоимость ракеты можно будет где-то через год снизить до одного миллиона.

— Это без учета стартовой позиции и боеголовки, так?

— Именно так. Поэтому мы должны будем товарищу Челомею сказать особое спасибо за то, что открытый старт можно выстроить менее чем за сто тысяч.

— А если колодец облицовывать не бетоном, а осиновым срубом… ладно, с ценой примерно разобрались. Теперь к следующему вопросу: самолет-снаряд Икс-18 совсем немного не влезает в бомбоотсек последней машины товарища Петлякова…

— Ха-восемнадцать, — встрепенулся товарищ Патоличев, о котором министр обороны думал, что тот вообще уснул. — Мы же русский язык используем, и буквы по-русски называть надо. Тем более что «икс» — не очень понятно что означает, а вот с «ха» как раз наоборот, каждому советскому человеку ее значение очевидно. Да и самолет этот уже товарища Маркова, он теперь генеральный конструктор после ухода Владимира Михайловича на заслуженную пенсию.

— Но КБ-то теперь имени Петлякова! Однако я отвлекся. Ну так вот, — улыбнулся Ватутин, — этот самый «ха» оказался немного великоват, поэтому мы считаем, что товарищу Челомею нужно поручить провести определенные доработки для того чтобы этот «ха» в предназначенное место влезал без проблем.

Заседание длилось уже больше двух часов, но к основному вопросу собравшиеся так и не добрались. Поэтому все же очень внимательно следивший за выступлениями Николай Семенович предложил сделать перерыв и продолжить «после обеда». А когда большинство собравшихся покинули зал заседаний, он подошел к товарищу Мясищеву:

— Владимир Михайлович, сегодня в повестке обсуждение вашей новой машины не значится, но мне все же интересно: как у вас с ней дела продвигаются?

— Хвалиться пока нечем, да и вообще…

— Что именно «вообще»?

— КБ Микулина обещанный двигатель похоже так и не предоставит, а испытания, которые мы провели с двигателем Добрынина… с ними самолет даже до скорости звука не дотягивает. Да и по дальности… три тысячи километров — это ну никак не двенадцать. Я не хочу сказать, что у Добрынина двигатель плох, наоборот — с ним М-4 теперь летит почти на двенадцать тысяч с пятью тоннами, а поднять может уже восемнадцать — и с такой нагрузкой без дозаправки на шесть тысяч лететь может. Сейчас почти все старые машины отправляются на ремоторизацию… но вот для М-50 двигатель просто слабоват, ее все же проектировали под почти вдвое большую тягу. Так что… дума. Что просто время для такой машины еще не пришло: у двигателистов пока двигатели с тягой больше одиннадцати тонн не получаются.

— Но ведь можно и подождать?

— Можно. Но, мне кажется, не нужно. Когда нужные двигатели появятся, уже и самолеты другие нужны будут. Сейчас мы просто слишком поспешили и построили самолет все же под сегодняшние требования, а вот какие будут требования у ВВС через несколько лет, никто и представить не может. По крайней мере я точно не могу. Разве что…

— Что?

— Владимир Николаевич предлагает все же провести скоростные испытания машины. Испытания планера: пока в мире ни у кого нет реального опыта создания таких больших самолетов, летающих вдвое быстрее звука, и получить такой опыт было бы делом совершенно бесценным.

— Но вы же говорите, что двигателей нет и не предвидится?

— А он предлагает для таких испытаний поставить на самолет двигатели от УР-100. У них тяга с запасом, а то, что топлива хватит на полчаса полета… для этих испытаний времени будет достаточно.

— И за чем дело встало?

— По предварительным оценкам доработка самолета для таких испытаний обойдется в сумму не менее двух миллионов, даже если не считать стоимость ракетных двигателей. Товарищ Шахурин поэтому против этой работы.

— А вы как считаете, эти расходы окупятся? С точки зрения обретения новых знаний и приобретения опыта?

— Сейчас товарищ Марков приступил к разработке новой машины, сверхзвуковой. Но у него уже возникло множество вопросов, ответа на которые ЦАГИ дать не может. И никто их дать не может, но на некоторые, причем с моей точки зрения самые важные, такие испытания ответ дадут. Сразу скажу: Дмитрий Сергеевич и сам ответы найдет, но все же я думаю, что испытания ему помогут получить ответы года на два быстрее. Минимум на два года. Еще раз: это мое личное мнение, но все же обещать, что Марков сконструирует свою машину быстрее, я бы не стал. Не потому, что он плох, а потому, что не на все вопросы испытания помогут дать исчерпывающие ответы…

Два новых завода для производства ракет Челомея строились в небольших городах, причем «вдали от больших дорог: один в Муромцево на севере Омской области, другой — в специально выстроенном новом городе на середе области уже Вологодской. Причем в относительной близости от этих заводов начали строиться уже заводы по производству ракетных двигателей, а столь 'странная география» получилась из-за решения «по защите особо важных производств от ядерного нападения». То есть все такие производства по возможности рассредоточивались таким образом, что «одной бомбой два завода не накрыть». Ну а то, что пришлось одних железных дорог для такого рассредоточения проложить больше тысячи километров, никто «излишними затратами» не посчитал, ведь кроме самих заводов дороги целые регионы обеспечивали удобным транспортом.

Грузовым в основном транспортом, поскольку пассажирские перевозки, в особенности «в отдаленных районах», переходили на воздушный транспорт. В то же Муромцево из Омска теперь выполнялось ежедневно по три рейса (а по субботам четыре и пять по воскресеньям), а всего из аэропорта «Омск-областной» ежедневно выполнялось больше сотни вылетов. Ну и прилетов, конечно, и основной машиной «второго омского авиаотряда» стал «МАИ-2Т», который производился тут же, в Омске, силами рабочих «Второго омского авиазавода». Просто когда расширялся «первый», часть вспомогательных цехов построили на другом берегу Иртыша, затем туда переведи производство «студентов», а когда окончательно стало понятно, что эти два производства почти никак не связаны друг с другом ни по комплектации, ни по техпроцессам, то в министерстве их было решено разделить на два «независимых» предприятия. То есть «почти независимых»: отдел капстроительства остался общий, ставшие уже практически «обязательными» подсобные сельские хозяйства тоже. Общими остались партийная и профсоюзная организации, но они даже формально не были частью именно заводов.

Однако Омский авиазавод стал очень редким исключением, все же в рамках «противоатомной защиты» строительство различных вспомогательных производств на расширяемых (постоянно расширяемых) заводах велось в некотором отдалении от основных цехов, часто буквально в небольших селах. Что вызывало весьма сильное недовольство со стороны руководителей заводов ВПК:

— Алексей Иванович, — жаловался министру Слава Вишняков, — но вы-то можете закрыть глаза на то, что мы не будем этот указ выполнять? Ладно, расходы на перевозку сырья и продукции на двадцать километров невелики, хотя и их не учитывать нельзя. Но как мне этих колхозников заставить… нет, хотя бы заинтересовать, чтобы они продукцию качественно и в срок делали? Жилье ему пообещать — так у него свой дом имеется, премию — а он больше с приусадебного участка денег выручить может. А вот как раз заставить — нет у меня таких полномочий!

— Усилить работу с кадрами… — неуверенно ответил Шахурин.

— Ну да, усилишь тут. В деревне-то все друг другу родственники, друзья и знакомые, в ОТК на приемке сидит такая баба Глаша, и на брак, который ее племянник делает, штамп свой ставит: ну как родню-то без премии оставить! А нам приходится всю эту продукцию повторно проверять, и до трети ведь отбраковывать приходится! А ведь это не только перевод деталей, нам езе и людей для повторной отбраковки нанимать приходится!

Сидящий на этом совещании Пантелеймон Кондратьевич до этого момента только слушал претензии уже довольно многочисленных директоров и главных инженеров радиозаводов, но тут решил и свое слово в «дискуссию» вставить:

— Вы, Вячеслав Николаевич, очень уж городской человек, и, гляжу, не понимаете деревенских. А там иные методы использовать надо. Вот, к примеру, чего в деревне не хватает? Я всю деревню ввиду имею. Например, газа в домах не хватает. Пусть МАП пообещает в таких селах газовые станции поставить и по домам газ провести — но только если заводик сельский за год брака больше, скажем, полупроцента не даст и планы полностью выполнит. Полпроцента всяко придется заложить, ведь что-то по дороге сломаться может, потому как те же лампы немного некондиционные попадутся. Я к чему: если эта баба Глаша будет точно знать, что если она брак пропустит, то у нее в доме газа не будет, то она лично с племянника своего шкуру спустит за плохую работу.

— А откуда я газовую…

— А вот об этом пусть товарищ Шахурин подумает. Газоочистные агрегаты ваше же министерство выпускает?

— Ну да, и планы по этой позиции министерства выполняет. С трудом…

— Посмотрите, что вы еще сможете по этой части сделать. А я, со своей стороны, попрошу товарища Патоличева вам оказать максимальную помощь…

Дальше обсуждать этот вопрос ни у кого желания не возникло: все прекрасно знали, как может помочь, причем практически в любом деле, товарищ Патоличев. Если решение какой-то производственной задачи решало какую-то проблему, то откуда-то сразу появлялись и люди, и сырье, и — если возникала необходимость — иностранные деньки, на которые покупалось даже то, что в СССР в принципе продаваться не должно было. А если проблема не решалась…

Ходили слухи, что у Николая Семеновича была своя секретная «служба исполнения наказаний». Настолько секретная, что никто вообще не знал о том, чем она занимается. А о том, что кого-то «наказали», народу тоже, естественно не сообщалось, но о таком «наказанном» как-то особо незаметно пропадали любые упоминания и в партийных или правительственных документах, и в прессе. Новая информация, а на старую просто переставали обращать внимание. То есть никто старее газеты из библиотек не изымал, энциклопедии не переписывал — но человек все равно «исчезал» из информационного пространства. И, как подозревали многие достаточно высокопоставленные товарищи, исчезал «вообще». Например, о том, куда пропал товарищ Куусинен, даже спрашивать ни у кого желания не возникало…

С другой стороны, почти такая же тайная «служба исполнения поощрений» хотя деятельность свою и не афишировала, но результаты ее работы видели очень многие. У инженеров появлялись большие благоустроенные квартиры в новеньких домах, личные автомобили (в зависимости от заслуг от «Волги» до «Мерседеса» в представительской версии), комфортабельные дачи… И не только у инженеров, многие рабочие (правда с разрядом не ниже шестого) тоже внезапно обретали удивительные блага — и о том, что кому-то все эти блага предстояло обрести, не знали ни на самих заводах и в институтах, но даже в министерствах: кому что дать решали как раз «секретные поощрители». А кто именно работал «поощрителем» и что служило причиной решения о поощрении, как раз и было тайной.

Не для всех, конечно. Точнее, некоторые товарищи были в курсе, кто этим занимается в их «угодьях». Алексей Иванович был в курсе, что в МАП — но лишь по части работы конструкторских бюро и основных заводов — «контролером» является начальник службы военной приемки полковник Баранов. Инженер-полковник Баранов, человек весьма образованный (за плечами у него был мехмат МГУ) и исключительно требовательный. ПО должности он занимался именно «военной приемкой» летающей техники, выпускаемой по заказам армии и флота, но «пряники» от него получали больше «инициативники», причем не менее половины таких «поощренных» трудились как раз на вспомогательных (или «непрофильных») производствах. Так, например, в Уфе таким образом «поощрили» многих инженеров и рабочих новенького автозавода, но в том городе явно не один Баранов работал: примерно половину квартир в двух «домах повышенной комфортности» получили городские врачи и учителя. Впрочем, на проложенной улице, на которой эти два дома были выстроены, место оставалось еще для десятка таких же — что очень стимулировало у уфимцев повышенный трудовой энтузиазм. Да и не только у уфимцев: подобное по всей стране творилось…

В подмосковном Калининграде тоже появилась своя «улица повышенной комфортности», сразу после того, как осенью пятьдесят восьмого две ракеты отправили космические аппараты в сторону Луны. То есть отправляли-то три, но первый снова улетел всего на пару километров от старта, зато второй попал точно в вечный спутник нашей планеты. С третьим все получилось «странно»: он, как и намечалось, пролетел неподалеку от Луны, но вместо того, чтобы притормозить, Луну облететь и сфотографировать ее со всех сторон, тихо полетел дальше. ПО этому поводу в Общемаше снова начались мелкие склоки с переваливанием ответственности за провал миссии друг на друга, однако Михаил Васильевич щедро роздал пинки и пряники — и свара мгновенно утихла. То есть внутри министерства утихла, а, скажем, товарищу Берии пришла жалоба «на низкое качество радиокомплектующих, поставляемых предприятиями МАП». Сам Хруничев об этой жалобе узнал лишь на собранном по этому поводу (и не только по этому, конечно) совещании, и среагировал весьма нервно:

— Лаврентий Павлович, а кто именно вам эту… писульку прислал? Я разберусь…

— Если разбирательство потребуется, то мы вас об этом известим. А сто нам скажет Алексей Иванович?

— Алексей Иванович промолчит, — недовольно ответил Шахурин, — потому что Алексей Иванович матом на совещаниях не разговаривает. МАП производит отдельные радиодетали исключительно для внутреннего употребления и в очень ограниченных количествах. Но, если смежники очень просят, оказывает им — иногда — материальную помощь. От себя, между прочим, отрывая… а раз на нас за это еще и жалуются, то зачем нам самих себя-то обделять?

— Товарищам помогать все равно надо, ведь одно дело делаем. А с нетоварищами мы специально побеседуем на тему дружбы и взаимовыручки… но я вас не для того пригласил. Мы очень внимательно просмотрели отчет о причинах невыполнения программы, и я обратил внимание на то, что причина эта — я про конкретный пуск говорю — находится ровно между носителем и исследовательским аппаратом. Точнее, где-то в соединениях одного с другим, и у меня возникло в связи с этим два вопроса. Первый: можно ли четко провести границу ответственности между разными предприятиями еще в процессе разработки подобных изделий. И второй: а не имеет ли смысла создание межотраслевого, по примеру ВИАМ, института, занимающегося только созданием подобных электронных систем управления для любых летающих изделий?

— Вот второй вопрос я не понял, — решил уточнить Хруничев, — у нас же всю эту управляющую аппаратуру как раз сторонник предприятия и делают. И сторонние институты разрабатывают. Нам-то что создавать предлагается?

— Отдельный институт, который формулирует все требования у радиоприборам, сам договаривается со сторонними организациями, сам приемку проводит и сам за результат отвечает. А то с лунной станцией что произошло: управляющий прибор разработали в Харькове, изготовили в Подлипках, а в результате непонятно, кто конкретно напортачил.

— А этот прибор не в понедельник у Королева сделали?

— Не знаю. А какая разница?

— Я слышал, не лично, мне просто разговор передали, что по понедельникам в ЦНИИМаше на радиопроизводстве половина изделий в брак идет.

— Глупости, при чем тут понедельник?

— Я вот тоже поначалу не понял, но мне Слава Вишняков объяснил. Там же девчонки молодые паяют крошечные схемы на базе бескорпусных транзисторов, а эти транзисторы… в общем, девки по воскресеньям в баню ходят, волосы чисто моют, белье чистое одевают, а исподнее-то сейчас у баб в моде вискозное. И эти девки, все из себя чистые, накапливают на себе статическое электричество. А этим электричеством транзисторы-то и пробиваются, там же тысячи вольт набраться могут! А нас товарищ Вишняков запрет ввел на авиазаводах самостоятельно электронные схемы собирать: все на его заводы передаются…

— А у него девки грязные ходят? — усмехнулся Берия.

— У него работницы на работе носят специальную одежду антистатическую, и вдобавок из там к столам специальными наручниками приковывают.

— Это как «наручниками»?

— Буквально: каждая работница, подходя к рабочему столу, надевает металлический наручник, который металлическим же тросиком цепляется к заземлению. Я не знаю, как на других заводах, а в Химках, чтобы заземление было качественным, целый танк в землю закопали и его постоянно поливают. То есть поливают как бы клумбу, поверх танка разбитую, но дело все же именно в закопанном железе.

— А с заказами МОМ ваш Вишняков справится?

— Сейчас — точно нет. Вишняков под наши потребности заводы ставил, не более: это же довольно дорогое производство выходит. Один монтажный стол — про танк подземный я говорить даже не буду — обходится примерно в семнадцать тысяч рублей. Только стол, а там еще и паяльники те же… специальные, измерительные приборы… дорого. Но если Вячеслову Николаевичу задачу поставить… и средства выделить, то, думаю, где-то через год…

— Даю полгода. А средства — их Михаил Васильевич вам выделит, это всяко дешевле ему обойдется чем ракеты за бугор пускать. Что же до нового радиозавода МАП, то, думаю, его где-то в ближайшем Подмосковье ставить придется: у Королева сейчас задачи остроприоритетные, ему в Сибирь за какой-нибудь печатной платой мотаться не с руки будет.

— Фрязино?

— Вы, Алексей Иванович, хотите, чтобы МРП вашего Вишнякова сожрал? Место мы подыщем… а насчет бани он интересно заметил, вроде бы и пустяк… но за «Знак Почета» замечание такое тянет. Мы, конечно, за это орден ему давать не будем, — рассмеялся Лаврентий Павлович, — а вот за новый завод… я подумаю. И Николай Семенович, скорее всего, тоже…

Владимир Николаевич тихо и незаметно занимался новой работой. Усердно занимался, и занялся он ей после того, как при обсуждении предложения Челомея о создании «глобальной системы целеуказания и наведения» товарищ Патоличев ответил просто:

— У вас идея просто замечательная. Но пока мы ее даже всерьез обсуждать не станем: у Королева каждый второй пуск заканчивается аварией, а ведь предлагаемые вами спутники подороже такой ракеты ведь получатся? К тому же и поднять их куда надо Р-7 не сможет.

— Если на нее поставить мою третью ступень…

— Сергей Павлович уже объяснил, почему это невозможно. С заправленной такой ступенью ракету просто нельзя на стол ставить, она переломится. А заправить ее на старте тоже нельзя: у вас совершенно другие компоненты топлива, и их раде поблизости от керосина с кислородом хранить нельзя. Правда, сейчас товарищ Янгель разрабатывает носитель на том же топливе, которое и у вас используется, но даже она нудный вес на нужную орбиту не поднимет. Поэтому ваше предложение мы будем обсуждать лишь когда достаточно мощная ракета у нас появится…

Узнать, какую ракету разрабатывает Янгель, было нетрудно — и Владимир Николаевич начал делать свою. Ведь Алексей Иванович даже не разрешил, а практически приказал этим заняться. И не просто приказал: он все же как-то договорился с Валентином Петровичем, и к декабрю на стенде в Новостройке прошли огневые испытания уже четыре двухкамерных гептиловых двигателя. Не без замечаний прошли, товарищ Глушко на «доработку» запросил еще полгода — но было уже ясно, что «мотор» для новой ракету точно будет…

А Владимир Михайлович — с «разрешения» генсека — продолжил испытания сверхзвукового стратегического бомбардировщика. Вот только переделывать его под ракетные двигатели он все же не стал, вместо этого на второй летный экземпляр на пилонах подвесили уже по два двигателя Добрынина под каждым крылом, и самолет смог преодолеет звуковой барьер. В марте пятьдесят девятого удалось достичь скорости в тысячу четыреста пятьдесят километров в час: гораздо меньше «проектной», но для испытаний отдельных элементов конструкции большого сверхзвукового самолета достаточной. После примерно месяца полетов в Жуковском машину — при полном согласии Мясищева — отправили для испытательных полетов в Казань Маркову, а сам Владимир Михайлович очень плотно занялся разработкой сверхзвукового самолета-снаряда, который должен был помещаться в бомбоотсек всех нынешних реактивных бомбардировщиков.

Правда, здесь ему пришлось «поконкурировать» с предложениями сразу двух авиаконструкторов: Яковлев представил проект самолета-снаряда на базе своего же отклоненного проекта одномоторного истребителя, а Гуревич — то просто предложил заменить пилота в кабине своего «двухмоторника» бомбой. Однако назначенный руководителем конкурсной комиссии Евгений Яковлевич Савицкий оба проекта отмел с порога: тяжелые, да еще висящие под брюхом на внешней подвеске бомбардировщика «снаряды» на четверть снижали скорость и почти вдвое — дальность полета носителя. А аккуратно упакованная в бомбоотсек «полезная нагрузка» ТТХ бомбардировщиков вообще не меняла.

Чтобы изделие внутрь самолета все же влезало, Мясищев решил использовать складное крыло, которое ему «подарил» Челомей. То есть он, конечно, не взял готовое, а на его основе своё разработал (все же новой машине и крыло требовалось совершенно новое), но Челомею был за идею (и методику конструирования крыла) очень благодарен. А то, что сам Владимир Николаевич такими машинами заниматься перестал, было понятно: ему вояки по ракете столько предложений успели накидать, что ничем другим у него и времени заниматься не было. То есть все так думали…

Николай Семенович на небольшом совещании в преддверии Нового года поинтересовался:

— И насколько мы теперь обгоняем супостата?

— Ни насколько, — недовольным голосом ответил Лаврентий Павлович. — Американцы поставили уже на боевое дежурство почти сотню ракет, способных долететь до нашей территории. Почти половину территории они под прицелом держать могут.

— И в чем причины нашего отставания?

— Они пошли по другому пути, у них ракеты твердотопливные.

— Но спутники-то они пока запускают просто смешные…

— Временно, они сейчас в ракетостроение миллиарды буквально вбухать готовы. Но спутники — это не боеголовки, а с боеголовками они пока нас опережают.

— Догнать их сможем?

— Пока у нас на дежурство поставлено двенадцать ракет Челомея, просто больше ракет у нас нет. Пока нет, весной заработает серийный завод и по планам уже в следующем году сотня таких у нас уже будет. А летом, скорее всего все же в начале осени, заработает и второй завод. Американцы, конечно, останавливаться и ждать нас тоже не будут, но к началу шестьдесят первого мы пару сотен ракет будем иметь практически наверняка.

— А с ракетами Королева?

— Я бы на них всерьез не рассчитывал, у нас для них подготовленных стартов только четыре имеется. И предложения еще по постройке двух, но они пока на стадии обсуждения. Лично я большого смысла в них вообще не вижу: подготовка ракеты к запуску — готовой ракеты — занимает не меньше суток, и даже уже полностью заправленную часов шесть готовить — а в заправленном состоянии она может стоять только три дня. Потом с нее топливо сливать нужно, снимать со старта и в цех на проверку всех систем…

— Это вы просто не все возможности ракеты рассматриваете, — спокойно заметил Пантелеймон Кондратьевич, — а военные довольно высоко оценивают потенциал спутников, которые сейчас готовятся по программе «Заря». Очень интересная программа.

— А сколько времени потребуется на разработку? Годы?

— Почему годы? Я тут провел беседу с Сергеем Павловичем…

— На какую тему? — Берия не очень любил, когда в его епархии кто-то начинает свои правила устанавливать.

— Просто побеседовал. У него проект спутника уже готов, сейчас началось изготовление серии летных изделий. Серийное изготовление.

— А не рановато? Ведь, насколько я знаю, пока посадка аппарата на Землю вообще не отработана!

— Я как раз по поводу отработки посадки и разговаривал, и он вроде бы согласился. У товарища Челомея есть несколько… довольно много испытательных комплектов его старых УР-10…

— Ну да, ракет, которые могут донести полтонны на шестьсот километров.

— Ракеты-то у Челомея действительно универсальные. Он предложил пакетом из четырех таких ракет поднять спускаемый аппарат «Зари» километровна четыреста, и при возвращении условия для аппарата будут примерно такими же, как и при возвращении с орбиты. Я, конечно, в космических делах не специалист, но Мстислав Всеволодович говорил, что с помощью таких тестовых запусков можно будет теплозащиту отработать где-то за полгода.

— А сколько у Челомея этих УР-10? Хватит на полгода испытаний?

— Владимир Николаевич сказал, что двигатели у Глушко получились весьма неплохие, если их спасать и производить дефектацию после полета, то в среднем одного комплекта хватит на пять полетов. А средства спасения двигателей у него уже неплохо отработаны.

— Ну да, спускаемый аппарат может сгореть, а ракета, которая вместе с ним туда же на четыре сотни поднимется…

— Не поднимется. Пакет УР-10 взлетит километров на сто-сто двадцать, а дальше спускаемый аппарат будет поднимать, как у Челомея это называют, «бочка». Вот у «бочки» двигатель сгорит, однако этих двигателей на втором заводу Глушко сделают сколько угодно, причем по три штуки в неделю. Я и разговор-то завел поскольку нужно Глушко и Челомею немного денег подкинуть чтобы «Заря» у нас уже в следующем году полетела.

— Немножко — это сколько? — поинтересовался Николай Семенович.

— В пределах двух миллионов. И в фонды зарплаты около миллиона. Возьмем из резервного фонда правительства.

— Я не против, — улыбнулся Берия, — о таких суммах даже и говорить неприлично: один спутник системы «Заря» примерно столько стоить будет.

— Есть подозрение, — добавил Николай Семенович, — что товарищ Королев под программу «Заря» хочет провести работы и по полетам в космос человека. Собаку-то он запускал не от радости живодерской…

— Ну будем ему мешать, — ухмыльнулся Пантелеймон Кондратьевич, — если это ускорит программу «Заря»,то пусть хоть сам в космос летит. Товарищ Неделин уже распланировал по «Заре» более двадцати запусков, и чем раньше они начнутся…

— Пусть Королев поразвлекается, — резюмировал Берия, — но за результат ему придется ответить. Мы особо за этим проследим…

Глава 25

Весной пятьдесят девятого на пассажирские линии вышли обновленные «Соколы»: на самолет был поставлен новый двигатель с тягой на тонну больше прежнего, а Александр Александрович еще и фюзеляж удлинил на полтора метра — и теперь машина выпускалась в версии С-82 (то есть на восемьдесят два пассажира). Немцы продолжали выпуск С-60, хотя для них тоже двигатель поменяли — но причиной было скорее нежелание «иностранных заказчиков» слишком плотно ставить в салоне кресла, для капиталистов комфорт пассажиров оказался важнее. То есть пока важнее: у них-то авиабилеты были дорогими, простой народ самолетами пользовался нечасто — а непростой в тесноте летать не желал. То есть руководство авиакомпаний так считало…

Еще за границу очень успешно стали продаваться маленькие реактивные самолетики товарища Адлера — и причиной столь внезапно возросшей их популярности тоже стал новый двигатель. Для этого самолетика его разработали в КБ Швецова под руководством Павла Соловьева, и в результате получили очень интересный мотор: соловьевцы заботились прежде всего о топливной экономичности для увеличения дальности полета, но двигатель получился еще и довольно тихим. А впервые использованный реверс тяги обеспечил машине Адлера еще и прекрасные взлетно-посадочные характеристики: мало того, что самолет мог взлетать и садиться на травяные аэродромы, так теперь ему и взлетная полоса требовалась в районе четырех сотен метров. А высоко в горах — где-то в полкилометра.

Кроме пассажирских самолетов, высокую репутацию завоевали и советские самолеты военные, причем завоевали в буквальном смысле этого слова: во Вьетнаме северяне использовали советские «Сапсан-19» и китайские Миг-17, но как раз осенью пятьдесят восьмого туда поступили (причем «на испытания») новенькие истребители Гуревича. В довольно небольшом количестве поступили, даже французы считали, что их было не больше двадцати четырех штук — но эти самолеты просто «смахнули» с неба всю авиацию уже американскую. «Смахивать» оказалось очень просто: в СССР какими-то кривыми путями поступила американская самонаводящаяся ракета класса «воздух-воздух», и советские инженеры, ее тщательно изучив, сделали ракету даже получше. То есть в условиях войны во Вьетнаме получше: она американские самолеты сбивала, а американские ракеты истребитель Гуревича достать не могли: они просто летели со скоростью меньшей, чем мог лететь советский истребитель. И «бои» шли по одной-единственной схеме: «русские» подлетали на расстояние выстрела, выпускали пару ракет и тут же улетали на полной скорости домой. Понятно, что американские самолеты падали с неба далеко не всегда — но все же падали, а вот «Вьетконг» потерь не имел.

В результате президент Эйзенхауэр летом принял историческое решение и все американские войска из Вьетнама вывел: «проклятые коммунисты», пользуясь практически полным отсутствием сопротивления в небе с помощью Су-7 просто вбамбливали сухопутные подразделения южных вьетнамцев в грязь, и американцам при этом тоже доставалось изрядно — а портить репутацию партии перед выборами прославленный генерал не хотел.

А вот товарищ Мао на репутацию (и свою, и репутацию партии) похоже плевать хотел. Так что летом пятьдесят девятого Китай понес тяжелую утрату, а Председателем Госсовета стал Чень Юнь, ранее занимавший пост первого заместителя председателя. Товарищ Патоличев лично приехал на похороны Великого Вождя, а после них вдумчиво побеседовал с товарищем Ченем:

— Ну и как вы планируете выбираться из нынешней эадницы? Я имею в виду экономику страны, а интересуюсь в плане какую помощь СССР оказать может. Сразу скажу: гор златых обещать не могу, но помощь мы все же можем оказать довольно значительную.

— У вас есть конкретные предложения?

— Откровенно говоря, кое-какие проработки у нас были сделаны и предложения определенные есть. Но я не знаю, насколько они будут соотноситься с вашими планами.

— Планы… планы у нас простые, — Чень Юнь по-русски говорил с некоторым трудом, но в данном случае предпочел услугами переводчика не пользоваться. — Прежде всего нам нужно как-то накормить народ…

Разговор двух руководителей продолжался часа четыре, но ни один из них не пожалел о «потерянном времени», а в течение пары дней после этой встречи были подписаны договора на строительство в Китае двух заводов тракторных, двух десятков уже «малых металлургических предприятий», пары десятков заводов по выпуску всякого другого полезного. В том числе и новенького авиационного завода, на котором предполагалось выпускать все тот же «МАИ-2». С обычным поршневым мотором: товарищ Чень людские ресурсы Китая оценивал достаточно трезво и сам сообразил, что обслуживать не самые простые двухвальные реактивные двигатели пока в Китае просто некому, не говоря уже о собственном их производстве. Впрочем, и поршневые моторы, по его мнению, пока Китай строить был не готов, так что в Перми линия по выпуску таких моторов стала быстро «реконструироваться»: потребность в стареньком двигателе стала превышать производственные возможности завода…

Производство «старых» самолетов (да и ракет) быстро росло, а вот «новых» в пятьдесят девятом так и не появилось. В разговоре с предсовмина (частном разговоре) Владимир Михайлович Петляков, уже пенсионер, по этому поводу высказался так:

— Пантелеймон Кондратьевич, сейчас техника шагнула вперед так далеко, что уже мы стали от нее отставать. И на разработку нового самолета теперь ну никак не получается потратить меньше нескольких лет. Если тот же АНТ-25 я разрабатывал полгода, и инженеров в команде было меньше двух десятков, то уже Пе-18проектировался почти восемь лет, а в разработке принимало участие только в авиационном КБ почти пять сотен инженеров. И я даже примерно не могу сказать сколько народу разрабатывали отдельные системы и приборы, которые мы получали от сторонних предприятий.

— Но это речь о больших самолетах…

— Нет, о любых.

— Но тот же «МАИ-2» полтора десятка студентов спроектировали менее чем за полгода, а он до сих пор самый массовый…

— Это так просто выглядит если внимательно работу над машиной не изучать. Тот самолет, который разработали студенты, от тех, которые сейчас выпускаются, отличаются примерно как какой-нибудь «фарман» от Ил-18. Разработка, улучшение самолета ни на день не прерывалась с момента постройки самой первой машины, и я говорю не только о ремоторизации. Практически все приборы, все механизмы теперь на машину ставятся новые, причем большей частью специально под этот конкретный самолет и разработанные. Сейчас на самолете стоит автомат управления посадкой, освобождающий летчика он необходимости думать еще и о том, когда и как управлять выпуском предкрылков и закрылков, сама механизация крыла претерпела коренные изменения… даже если не говорить о спецверсиях самолета, то на разработку именно пассажирского варианта машины в сумме времени и сил потрачено не меньше, чем Архангельский потратил на разработку первой версии своего «Сокола». И сейчас у Александра Александровича половина КБ занимается исключительно доработками машины, необходимыми, замечу, доработками. Поэтому разработку новой машины он вынужден полностью отдать Егеру, и по сути у Сергея Михайловича сформировано отдельное конструкторское бюро. С двумя сотнями инженеров, но, думаю, им работы еще минимум года на три до изготовления хотя бы одного опытного самолета. И это учитывая, что двигатель Павел Александрович уже сделал, даже в серию поставил, а большую часть систем управления там предполагается использовать от давно уже летающего «Сокола»… Роберт Людвигович сказал, что в идеологической части мы в авиастроении мы достигли предела, и сейчас весь прогресс идет в технологиях — но когда и технологии на грани возможного, прогресс достигается лишь путем сложнейших — и очень небыстрых — научных исследований и экспериментов.

— И очень дорогих исследований. Вы как считаете, эти затраты все, они окупятся?

— Безусловно. Тот же Ли-2 — у него срок службы в ГВФ был не более десяти лет, а уже «Соколы» или «Илы» выпускаются с гарантийным сроком эксплуатации от двадцати лет и более. При том, что Ли-2 в среднем в воздухе проводил часов шесть в сутки, а у Ил-18 среднесуточный налет уде превысил двенадцать часов. А те два «Сокола», которые немцы продали в Свиссайр, летают до восемнадцати часов в сутки. Или бомбардировщик Маркова: при среднесуточном налете в двенадцать часов наш завод дает на него гарантию в четверть века. Самолеты становятся сложнее и дороже, но они приносят куда как больше пользы стране и людям. И пользу эту будут приносить гораздо дольше… да, такие затраты окупаются.

— Хм… а как вы думаете… меня интересует исключительно ваше личное мнение. Так как вы думаете: а затраты на ракетную программу окупятся? С учетом хотя бы того, что ваш Пе-18 может донести до цели три изделия, а таких машин у нас уже чуть больше сотни?

— Если мое личное мнение… я вообще считаю, что если в ход пойдут спецбоеприпасы, то единственной задачей всех самолетов нашей бомбардировочной авиации будет дозачистка того, что не удастся уничтожить ракетами. Время реакции несопоставимо. Но в любом случае авиацию необходимо иметь, и иметь ее в полной готовности. Я думаю, что в ОКБ и меня-то оставили на должности консультанта лишь потому, что кое-какие мелочи в той же восемнадцатой машине мне просто будет проще до ума довести — а доводить всяко придется. Требования к авиации с каждый днем растут и усложняются, и игнорировать их мы просто не имеем права. Американцы-то тоже не одними ракетами нападать хотят, пятьдесят вторые Боинги уже в седьмой модификации строят, причем последняя — это вообще новый самолет слегка похожий на старый. Но у них денег много, а нам экономить нужно и уже летающие машины под новые требования дорабатывать.

— Да, насчет экономии денег вы верно заметили…

Денег действительно на все не хватало: на одну программу поставки на боевое дежурство УР-100 за год было потрачено полмиллиарда, и это без учета стоимости самих ракет. А ведь и ракеты стоили отнюдь не копейки. Особенно «не копейки» стоили ракеты товарища Королева, которые теперь серийно строились в Куйбышеве. Не так, конечно, «серийно», как изделия Челомея, но все же: в пятьдесят девятом было произведено двадцать два пуска этих некопеечных машин. Пять были «полностью неуспешными», четыре — «частично успешными». «Частично» — это значит, что полезная нагрузка все-таки в космос поднялась, и теперь по орбитам вокруг Земли весело летали два аппарата, предназначенные для изучения Луны, один такой же аппарат снова усвистал в неведомые космические дали. А еще один — про него вообще никто ничего не знал: по данным наземных измерений аппарат на орбиту поднялся, но куда он потом пропал, было совершенно непонятно.

Зато четыре аппарата, поднятые в космос по программе «Заря», показали (по крайней мере военным специалистам), что «за космосом будущее»: спутники сфотографировали в очень неплохом качестве множество американских военных баз. То есть качество было относительно неплохое — и основной причиной этой «относительности» было отвратительное (по заверениям специалистов ЛОМО) стекло иллюминаторов, через которые велась съемка. Чтобы проблему решить, Лаврентий Павлович предпринял воистину титанические усилия по получению «качественного песка» из Бразилии, но с огромным трудом доставленные пять тонн этого песка (обошедшегося в сумму, которую Берия даже не рискнул озвучить в правительстве) в целом проблему не решали…

«Оптический» песок из-под Изюма ленинградские оптики охарактеризовали, если отбросить цветастые эпитеты, матерно — но ведь товарищ Берия всегда старался любую проблему решать «комплексно». И «иной путь решения» именно этой проблемы неожиданно для всех дал удивительный результат: песок, по всем параметрам превосходящий бразильской, был найден и на территории СССР. Причем вообще в ближайшем Подмосковье, рядом с деревней Лыткарино. В результате чего деревня в течение четырех месяцев превратилась в город, а товарищ Пономаренко снова начал прикидывать, откуда бы найти денег для компенсации «внезапно потраченного». Потому что одним городом Лыткарино проблему решить не получилось, в Красногорске тоже фактически новый завод возник по производству оптической аппаратуры — и это было, по уверениям Лаврентия Павловича, «только началом»…

Но товарищей Пономаренко и Патоличева во всем этом кое-что и радовало: упорно развиваемая ими программа строительства жилья давала заметные каждому гражданину СССР плоды. За весь пятьдесят девятый год только в городах и поселках городского типа жилья построили чуть более ста миллионов квадратных метров, а цена строительства одного такого «метра» снизилась почти вдвое. Чему способствовали казалось бы «мелочи», но мелочей таких было много. Например, треть сокращения стоимости строительства пришлась на удешевление доставки стройматериалов на стройки: в каждом городе или крупном поселке теперь имелся (или строился) свой кирпичный заводик, почти в каждом районе европейской части СССР работал и цементный заводик, а в каждой области было и несколько заводиков сталеплавильных. Правда большинство таких заводиков сталь выплавляли из металлолома и качество ее было довольно «средним» — но и производили они все же не танковую броню, а главным образом арматуру для железобетонных изделий. И все это на стройки возилось на небольших грузовичках, работающих вообще на газу.

Эти грузовички, разработанные тоже в Уфе, производились сразу на трех заводах: в Перми, в Киеве и в Хабаровске. Практически одинаковые, они отличались только двигателями: Пермский шел с двадцативосьмисильным мотором, который разработал лично товарищ Швецов, Харабовский — с тридцатидвухсильным двигателем, разработанным в ЦИАМе для Китая, а в Киеве пошли «своим путем»: Ивченко для автомобиля разработал мотор «универсальный», который мог работать и на газу, и на бензине. Первый секретарь Украинского республиканского отделения КПСС товарищ Брежнев за этот двигатель даже представил Александра Георгиевича к ордену Трудового Красного знамени — но Николай Семенович представление отклонил: то, что мотор мог и на бензине работать, было в целом полезно — но то, что бензин этот должен быть не ниже девяносто пятого, пользу такого решения обнуляло совершенно. А учитывая то, что с газом в стране стало уже более чем неплохо, такое решение вообще смысла не имело. И единственной причиной, почему Ивченко выбрал такое решение, было то, что мотор стал «урезанной» до двух цилиндров версией его же двигателя для «колхозного» самолета, что помогло обеспечить серийный выпуск мотора в течение буквально пары месяцев.

Тем не менее, этих полуторатонных грузовичков три завода производили почти десять тысяч в месяц, грузовички дешево возили кирпич, цемент и стекло на многочисленные стройки — и дома поднимались очень быстро и очень недорого. Так что людям было теперь где жить — и в декабре пятьдесят девятого численность городского населения в стране впервые превысила население сельское. А количество рабочих превысило количество крестьян…

Вообще-то последнее соотношение не вытекало из первого: весьма большое количество именно рабочих проживало в сельской местности, ведь в тех же МТС вовсе не колхозники трудились, а уж на железных дорогах почти три четверти рабочих жили совсем не в городах. Опять же, военнослужащие к рабочим никак не относились (ну, кроме стройбатов, конечно — но их в статистику не включали по понятным соображениям). К тому же имелось очень много людей, ни к рабочим, ни к крестьянам не относящимся: служащие (от воспитателей в детских садах до врачей, почтальонов и различных «деятелей культуры») составляли весьма заметную часть взрослого населения страны. Но к концу пятьдесят девятого именно рабочих стало больше, чем крестьян — и главной причиной этого Николай Семенович считал то, что «урожаи выросли» и крестьян стало требоваться меньше.

То есть требовалось уже много меньше, чем их уже в деревнях было — и по этому поводу товарищ Пономаренко вскоре после Нового года собрал специальное совещание, в котором приняли участие все министры и почти все заместители министров:

— Товарищи, у нас сложилась определенная ситуация… не самая приятная ситуация: в стране на сто миллионов сельского населения приходится чуть больше сорока миллионов трудоспособных колхозников.

— А что в этом особо неприятного? — поинтересовался кто-то из министров.

— А то, что для обеспечения всей страны продуктами и техническими сельхозкультурами необходимо всего лишь миллионов двадцать. Это тех, кто трудится в полях, на фермах, в садах и огородах — то есть кто занимается именно сельским хозяйством. Примерно два миллиона из числа трудоспособного сельского населения заняты в непроизводственной сфере, но я их из числа колхозников уже вычел. И возникает простой вопрос: у нас есть двадцать миллионов вполне трудоспособных граждан, которых крайне желательно направить на общественно-полезную работу.

— При том, что мужики никакой рабочей специальности не имеют, — усмехнулся кто-то, — и учиться, как правило, не желают или просто по возрасту не могут. И куда их девать?

— Я всех вас для того, чтобы об этом подумать, и собрал здесь. Да, квалификация у большинства этих людей никакая, но насчет «учиться не желают» вы ошибаетесь. И опять же: тех, кто по возрасту учиться не может, не так уж и много, и как раз их-то мы оставим в деревне заниматься сельским хозяйством. Но проблема вовсе не состоит в том, чтобы эти двадцать миллионов человек быстро перетащить в город: нам их и селить-то в городах пока особо негде. Мы… вы должны им предложить другое, более полезное для страны занятие именно в сельских населенных пунктах. Есть определенный положительный опыт: например, управление радиоэлектронного производства в авиапроме весьма успешно разместило ряд вспомогательных производств в селах, практически втрое сократив потребность в кадрах на заводах, расположенных в городах…

— Так задача выглядит более конкретно, — высказался Слава Вишняков, и мы готовы поделиться с коллегами опытом создания подобных производств и управления ими. Но хочу отметить одну особенность, на которую, мне кажется, мало кто обращает внимание: конкретно у нас такие предприятия делают компоненты радиоустройств средней сложности и трудоемкости, поэтому от работников особо высокой квалификации не требуется. Однако требуется бесперебойное обеспечение таких мастерских и цехов расходными материалами и сырьем, а так же быстрая доставка готовой продукции на основные производства в города.

— Очень ценное замечание, — отреагировал кто-то из присутствующих.

— Вы даже не представляете, насколько ценное, — ухмыльнулся Вячеслав Николаевич. — Мы решили эту проблему довольно просто: все снабжение и отгрузка продукции производится самолетами, чаше всего с помощью «МАИ» или даже «колхозников» Бедунковича: грузы-то не особо тяжелые и не объемные, а в стоимости продукции даже использование для перевозок самолетов составляет суммы, не сравнимые с общим экономическим эффектом. Поэтому мое мнение заключается в том, что в деревню лучше всего передавать какие-то несложные сборочные операции по малогабаритным изделиям. И в первую очередь в эту сторону имеет смысл обратить внимание Минрадиопрому и, возможно, Минприбору.

— А вот это уже совсем конкретно, — улыбнулся Пантелеймон Кондратьевич. — Однако найдется ли у нас достаточно самолетов? Я уже про летчиков не говорю.

— Разрешите мне про это высказаться, — Петляков на совещание прибыл в ранге «советника министра». — Сейчас МАП в состоянии в течение буквально полугода запустить новый завод по производству тех же самолетов Бедунковича, а за год и новый завод по выпуску «студента» выстроить и запустить можно. Кстати, и тут есть возможность часть работ по производству «колхозника» передать в цеха, организуемые в селах: системы опрыскивания и разбрасывания химудобрений высоких технологий при изготовлении не требуют… впрочем, это мелочь. Анатолий Георгиевич давно уже разработал и производит и учебный вариант ЛИГ-12У… правда пока их всего дюжины две построено, но самолеты-то уже по несколько штук в сутки производятся, за месяц буквально можно учебных наделать достаточно для того, чтобы в каждой области учебный центр открыть для сельской молодежи. Конечно, это потребует определенных расходов…

— Надеюсь, что подготовка смет у товарища Шахурина много времени не займет. Я думаю, что задачу все присутствующие поняли, правительство ждет ваших предложений. Со стороны каждого министерства ждет…

В это же время товарищ Патоличев проводил другое совещание:

— Американцы запустили четвертый спутник…

— У них пока это лишь случайно происходит, — заметил Лаврентий Павлович.

— Ну да, четыре спутника запустили, пять ракет взорвали на старте.

— Нет, пять — это лишь те, которые они по телевизору показали. Всего у них неудачных пусков восемь, но, должен заметить, что нас это успокаивать не должно. Американцы достигли существенных успехов по двум ракетным программам, и уже в этом году будут в состоянии вывести на орбиту спутники массой до полутора тонн — если всерьез займутся этой задачей.

— Что значит «всерьез займутся»?

— Они пока спутниками всерьез не занимаются. Пускают свой «Авангард» с вероятностью успеха, как мы видим, около трети, а испытания того же «Атласа» показывают, что по баллистическим ракетам у них надежность уже превышает девяносто процентов. Так что если мы реализуем программу, предлагаемую товарищем Королевым, то…

— То они займутся космосом всерьез. Нам это так надо?

— Сколь ни странно, да, надо. Они в состоянии сейчас изготовить не более двух десятков этих «Атласов» в год — и в обозримое время увеличить производство они не смогут. Так что если половину ракет они направят на космос…

— А что у них с программой «Титан»?

— Там ракета помощнее, но для использования в космической программе годится куда как меньше. И если часть средств янки снимут с этой программы и перенаправят их на «Атлас», то у них будет меньше действительно тяжелых МБР.

— Понятно. А какие перспективы у Королева?

— На его программу он просит выделить семь ракет, это для запуска всей программы и достижения первого результата. По нашей оценке, при успехе американцы будут просто вынуждены не менее трети средств, предназначенных на развитие нынешней программы МБР, перенацелить на космос. Иного им собственное население не простит.

— А у нас для программы Королева все уже готово…

— Именно так: в прошлом году произведено семь пробных пусков, даже не считая тех, что шли по программе «Заря», причины неудач в основном выяснены и устранены.

— А не в основном?

— А не в основном — это неисправности в летательных аппаратах, ими пусть ученые занимаются. Они свои проблемы обязательно решат, просто сейчас это не в приоритете, а вот программу Королева мы сейчас можем выполнить очень быстро.

— Быстро — это как?

— В пределах трех-пяти месяцев. Сейчас в Тюратаме уже лежат четыре готовых ракеты, в Куйбышеве еще девять прошли все проверки и готовы к отправке на полигон. У Королева специальных вариантов «Зари» тоже уже около десятка изготовлено, два даже в Тюратам привезли.

— Ну что же… пусть товарищ Королев покажет, что ему мы не напрасно деньги давали. А что говорит Каманин?

— У него тоже все готово. То есть в той мере, в которой в принципе сейчас можно считать что-то готовым: ведь у нас пока точных данных вообще нет. Но иным способом мы такие данные и получить не можем.

— Степень риска?

— Товарищ Келдыш сейчас оценивает вероятность неуспеха в двадцать пять процентов, вероятность катастрофы — в районе десяти процентов.

— А что сам Королев об этом говорит?

— Нас его мнение вообще не интересует, он лицо заинтересованное. Хочет два пуска для проверки всех систем и сразу же пуск по программе.

— Так что решим?

— Решим следовать рекомендациям Мстислава Всеволодовича: пять успешных испытательных пусков подряд, и только после этого по программе. Здесь мы рисковать репутацией просто права не имеем.

— С этим я полностью согласен. Ну что, Лаврентий Павлович, поехали?

Поехали все очень быстро. Правда поначалу поехали по колдобинам: одиннадцатого января ракета «улетела не туда» — однако корабли с двумя собаками спустился целым. У черта на куличиках спустился, к тому же катапульта в корабле не сработала — зато собаки живы остались, а снаружи при сорокаградусном морозе в своих костюмчиках, да пристегнутые к креслу, наверняка бы замерзли. Следующий пуск двадцать пятого января прошел успешно — однако спустя сутки корабль не затормозил, а разогнался (система ориентации криво сработала) — и его пришлось взорвать на орбите (чтобы, падая неизвестно когда, он не попал к американцам).

С системой ориентации разобрались быстро: там просто полярность подключения перепутали, хотя сборщику для этого пришлось изрядно потрудиться, там разъем вверх ногами вставить было исключительно трудно. Но он — справился, и даже наказывать его за это было нельзя: еще раньше кто-то (причем у «смежника») перепутал цветовую маркировку проводов. Зато следующие пять пусков прошли как по маслу, и было принято решение произвести «запуск по программе». Но решение приять несложно, а вот выполнить его бывает не всегда просто. В понедельник перед выходом программы пуска на получасовую готовность просто отключилась по неизвестной причине телекамера, и пуск отменили. Не из-за камеры, а из-за того, что было непонятно, почему она отключилась. Но к вечеру разобрались: сама камера сломалась. Ее заменили — и ровно в девять утра во вторник двенадцатого апреля космический корабль «Восток» поднял на орбиту первого космонавта планеты Юрия Алексеевича Гагарина. А без пары минут одиннадцать Гагарин благополучно приземлился всего в паре сотне километров от Тюратама. Промахнувшись мимо Сыр-Дарьи метров на двадцать…

Глава 26

Полет советского человека в космос вызвал бурю ликования в СССР, да и за рубежом эффект оказался более чем неожиданным. Вся мировая пресса просто визжала — кто от восторга, кто от злости — но целую неделю казалось, что в мире вообще ничего не происходит, все обсуждали исключительно полет «русского космонавта». Да и не только в прессе этот полет обсуждали.

Эйзенхауэр собрал у себя кучу генералов, специалистов по ракетам, разных там физиков и прочих людей, кто — по его мнению — мог высказать хоть какие-то разумные мысли по этому поводу. А разумными он считал исключительно мысли о том, как обогнать коммунистов в космосе. Идей прозвучало много, но президенту понравилось предложение очень молодого, но — по мнению представителя Целевой группы НАСА Крафта — исключительно толкового инженера Гленна Ланни. Понравилось, даже не взирая на то, что из выступления этого двадцатичетырехлетнего парня он вообще ни слова не понял: у него был настолько тяжелый южный акцент, что для остальных собравшихся его речь «переводил» лично Кристофер Крафт. Но суть сказанного оказалась совершенно понятной и предложение звучало вполне разумно — в отличие от всего, что говорили остальные «представители науки и техники». Правда, названные Ланни суммы могли вызвать оторопь у какого-нибудь банкира вроде Рокфеллера или Моргана — но генерал Эйзенхауэр привык на такие мелочи внимания не обращать:

— Эй, кто-нибудь, переведите этому парню мой вопрос, — неуклюже пошутил президент, но даже такая шутка напряжение в кабинете куда-то отодвинуло, — сколько времени потребуется для подготовки такого полета?

— Просто взлететь в космос мы сможем примерно за год, а вывести пилота на орбиту… я думаю, этот момент будет определяться суммами, которые смогут получить корпорации. Я сейчас не могу сказать, сколько денег захочет получить «Конвэйр», но с уверенностью могу утверждать, что им придется очень серьезно поработать над надежностью ракеты. Ведь мы же не будем как русские сообщать о полете только после его успешного завершения? А пока правительство дает нашей команде крохи, то мы вообще ничего обещать не можем. Нам нужно много денег, много больше, чем получаем сейчас. Сколько именно — мы сказать не можем, но можем сказать, что именно — в техническом плане — мы хотим получить, а платить за это все же должно правительство. И платить именно за то, что нам потребуется.

— Мне нравится, что вы быстро соображаете и соображаете правильно. Мистер Крафт, что вы думаете о том, чтобы назначить этого молодого человека координатором программы пилотируемых полетов? Мне кажется, что он сумеет выбить из Конвэйра все, что для этого потребуется.

Вопрос был явно провокационный, ведь разработкой этой программы собственно Крафт и руководил — но пока результата даже нее просматривалось, так что обижаться Кристофер Крафт и не подумал, а лишь уточнил:

— Вы считаете, что я должен подать в отставку?

— Ни в коем случае. Вы разрабатываете, и насколько я успел узнать, практически разработали саму космическую капсулу. Просто чтобы она подняла внутри себя пилота, вам нужно кое-что получить со стороны, и как раз вот этим… мне кажется, что мистер Ланни поможет вам получить именно то, что вам необходимо. Если он способен президенту сообщить, в чем тот не прав, то уж с представителями корпораций он точно церемониться не станет. Так что считайте, что деньги у вас есть — деньги на то, что вам необходимо. И если вы работу сможете сделать раньше, чем сейчас пообещали… но в одном этот молодой человек прав: о полете мы сообщим заранее…

В общем, весь мир находился под впечатлением первого пилотируемого полета в космос, и на всякие менее важные события внимания вообще не обращал. И никто — даже в СССР — не обратил внимания на пуск новой ракеты Челомея УР-200, произведенного четырнадцатого апреля с полигона «Капустин Яр». А в субботу шестнадцатого оттуда же (правда, с другого стартового стола) на Камчатку полетела вторая такая же ракета. А еще три таких же ракеты уже были доставлены на полигон «Тюратам», и там их предстояло запустить в течение одной недели с одного и того же стартового стола: маршал Неделин предложил исключительно напряженную программу испытаний.

Правда, в конце мая, когда вся программа испытаний УР-200 была закончена, в разговоре с Владимиром Николаевичем он все же заметил:

— Неплохая у вас ракета получилась, но все же до требований ракетных войск немного не дотягивает. Совсем немного, так что на вооружение мы ее, пожалуй, и примем — но только до завершения испытаний новой машины товарища Янгеля. Он-то обещает даже перекрыть наши запросы!

— Митрофан Иванович, насколько я наслышан, Михаил Кузьмич свою ракету только начал проектировать…

— Он начал начинать, вы, Владимир Николаевич, мое замечание не как критику принимайте, а как пожелание по доработке. Сами понимаете: нам сейчас нужно три тысячи шестьсот килограммов, а не три ровно, как у вас получилось. И двенадцать тысяч километров, а не восемь. Но если наши физики через два-три года вес своего изделия на тонну уменьшат, то ваша ракета окажется очень даже пригодной. Она, я вам так скажу, мне и сейчас вполне пригодной кажется, ведь не обязательно на нее три мегатонны ставить, почти две тоже дадут супостату нехило так просраться. Со своей стороны я все, что мог, сделал, заказ на сто двадцать ракет завизировал… предварительно, в конце концов окончательное решение не я один принимаю. А без заказа — средства на доработку машины мы точно выделим, и на следующий этап работ тоже. Потому что три тонны — это пока лишь неплохо, а вот пятнадцать гораздо лучше. Конечно, и пятнадцать маловато скоро будет…

— Почему маловато?

— Потому что физики грозят сделать что-то вообще неимоверно мощное, но моща эта уже тонн на двадцать потянет. Но это так, мечты — а вот с дальностью вы что-то сделать планируете?

— Кое-что, Валентин Петрович новый двигатель уже в Новостройке вовсю испытывает. Интересный, у него вроде получается мало что однокамерный, то есть на три центнера легче, так еще и тяга не сорок пять, а уже пятьдесят пять тонн. Так что если у него все хорошо пройдет, то осенью попробуем три тонны и на двенадцать… то есть пока получается, что на одиннадцать с половиной где-то закинуть.

— Что-то я не понял: на четырех моторах вы больше тонны сэкономите, а полезную нагрузку не увеличите?

— Потому что для достижения дальности топлива больше потребуется. Стартовый вес даже увеличится… немного, тонны на две.

— Понятно. То есть «двухсотку» с новыми двигателями осенью, а «трехсотка» уже на следующий год?

— Ну уж не раньше.

— А ответьте мне на такой вопрос: почему вы так категорически не хотите перевода вашего КБ под Хруничева? Ведь с тем же Глушко вам будет куда как проще общаться.

— Не проще. Сейчас он на нас работает с финансированием от МАП, а от Хруничева я точно лишних денег для ОКБ-456 не выбью. Но без финансирования работать довольно трудно…

— Ясно. Ладно, просто Хруничев сейчас очень хочет ваше КБ себе забрать… но я вас в этом вопросе поддержу: то, что у вас уже сделано, тому же Янгелю поможет не спешить. Да и мне не дергаться: «двухсотка» его нынешнюю машину почти догоняет по боевым характеристикам, так что мне уже даже не очень-то и важно, когда он ракету доведет. Так говорите, что старты под обновленную ракету переделывать не придется? И можно уже приступать к их строительству?

У товарища Янгеля разработка ракету Р-16 тоже подходила к концу, и в июле с полигона Тюратам был произведен первый ее успешный запуск. То есть относительно успешный: ракета упала через несколько минут полета, но уже то, что она без особых проблем взлетела и даже полетела в нужную сторону, было сочтено успехом. Потому что к самой ракете претензий вообще не было, разработанная харьковчанами система управления подвела. Мстислав Всеволодович с проблемой разобрался довольно быстро — оказалось, что харьковчане придумали «слишком чувствительные» датчики отклонений по рысканью, и система управления старалась «скомпенсировать» буквально вибрацию двигателей, что привело к потере управляемости ракеты. Тот случай, когда «слишком хорошо означает плохо» — но с проблемой разобрались благодаря Келдышу очень быстро и пути ее решения были очевидны.

Но даже такая «неприятность», к тому же известная лишь довольно ограниченному кругу людей, не испортила всем радости (или ярости) многим десяткам и даже сотням миллионов людей: в понедельник четвертого июля Герман Степанович Титов тоже поднялся в космос — и провел там почти двое суток. Правда «рекорд» он побил из-за мелкой неисправности в корабле — но неисправность действительно была очень мелкой, службы управления полетом просто решили «слегка перестраховаться» — но неисправность все же лишний раз показала, что с системами управления в советской ракетостроительной отрасли имеются «определенные проблемы».

И решать проблемы требовалось быстро: «специалисты» Лаврентия Павловича сообщили, что у американцев довольно успешно продвигаются работы по созданию межконтинентальной твердотопливной ракеты, которые американцы собираются на боевое дежурство ставить буквально тысячами. Причем самым неприятным было то, что на каждую ракету янки решили ставить по несколько боеголовок, а предварительные расчеты уже наших инженеров показывали, что на ракету Челомея несколько поставить не получится — зато это возможно с ракетой Янгеля. Правда, расчеты эти проводили специалисты из МОМ, самого Челомея никто не спрашивал (как, впрочем, никто и Янгеля не спросил). Лаврентий Павлович выводам этих специалистов не поверил, но все же работы по Р-16 форсировал, и причиной была «магия больших чисел»: запуск ракеты Янгеля должен был обходиться стране в сумму около восьми миллионов рублей, а УР-200 Челомея ­– чуть больше одиннадцати. Вроде бы разница и терпимая — с учетом того, что технические параметры второй в ближайшем будущем выглядели даже получше, но на дежурство планировалось поставить около тысячи ракет, а тут уж суммы выглядели совсем неприлично.

Впрочем, пока в основном на дежурство ставились «сотки», которые государству обходились совсем уж недорого, в пределах пары миллионов…

Миллионов требовалось все больше и больше, причем не на одни лишь ракеты и самолеты. А дать стране эти миллионы самолеты с ракетами не могли… хотя кое-что и от самолетов стране перепадало. Производство семьсот седьмых Боингов не обеспечивало даже внутриамериканский спрос, а ведь в число приоритетных заказчиков входили и австралийцы, и европейцы, которым отказывать было нельзя уже по политическим причинам. А другие страны, вдобавок не столь платежеспособные, на скорые поставки современных самолетов рассчитывать не могли. Так что Южная Америка оставалась практически без реактивной авиации — кроме, естественно, Аргентины, которая «успела первой» присосаться к советскому источнику. А другим латиноамериканским странам тоже хотелось «прогресса» — и тоже хотелось к этому «источнику» припасть. Причем желательно в кредит на много-много лет. Собственно, выдав такой «кредит» Бразилии Лаврентий Павлович и смог в свое время разжиться ценным песочком, а чуть позже уже Николай Семенович нашел еще один «источник погашения кредитов» для латиносов. В Перу и в Чили были учреждены две авиакомпании (причем латино-германские), и эти компании получили — в качестве «платы за сервис» — право на вылов в Тихом океане по миллиону тонн хамсы в год. Немцы срочно понастроили траулеров морозильных, несколько огромных морозильных сухогрузов — и приступили к ловле и перевозке рыбы. Ну а то, что экипажи (как самолетов, так и судов) были практически на сто процентов укомплектованы товарищами с краснокожими паспортинами — так это дело такое: кого нашли, того и наняли. А найти, скажем, специалистов в сервисные центры по обслуживанию и ремонту самолетов — дело не самое простое, те3м более что самолеты-то все были как раз советские: Соколы С-72 и Адлеры в сорокаместном варианте: избытка богатеньких пассажиров в этих странах не наблюдалось, так что предпочтение отдавалось «плотной посадке» — а на комфорт всем было в общем-то плевать.

Аэродромами (их строительством и обслуживанием) тоже эти же авиакомпании занимались — и вот тут персонал был все же главным образом германский — как и обслуживанием «рыбных портов», в которых строились огромные морозильники для хранения улова перед отправкой. Пока все это еще только разворачивалось, но разворачивалось довольно быстро — и уже к осени шестидесятого в СССР пришло около трехсот тысяч тонн хамсы. То есть «чилийского анчоуса», в мороженом и соленом виде. А немцы — которым очевидно просто было неудобно рыбу к себе возить — получали из СССР другие продукты (главным образом фуражное зерно). Это было всем участвующим в процессе крайне выгодно: те же немцы получали «свое» не только за работу в «совместных компаниях» — там вообще копейки выходили, а еще и за поставки в СССР разнообразных судов и огромного числа вагонов-рефрижераторов. Которые, конечно, не только рыбу с Дальнего Востока возили…

Вообще-то с продуктами в СССР в шестидесятом году стало не просто хорошо, а очень хорошо. Все же больше десяти лет страна сильно вкладывалась в развитие сельского хозяйства, и в конце концов эти вложение стали заметны невооруженным взглядом. Огромные лесополосы в степной зоне привели к тому, что урожаи зерна там выросли чуть ли не вдвое (то есть они вдвое и выросли, но не из-за одних лишь лесополос, работа селекционеров тоже дала неплохие результаты). И с хлебом стало уже просто прекрасно, а в элеваторах и хранилищах впервые появились запасы «на два года вообще без урожая». Правда, учитывая потребности населения «по ленинградской блокадной норме» на два года — но ведь никто на столь суровые неурожаи и не рассчитывал. Очень сильно получшело с овощами — на столе у населения кроме традиционных картошки, капусты и моркови с луком стали появляться и ранее неведомые дайкон, японский сладкий картофель, пекинская капуста и разнообразные грибы, выращиваемые на грибных фермах. С фруктами и ягодами тоже стало довольно неплохо: кроме традиционных яблок и вишни с черешней из Закавказья начались массовые поставки ягод фейхоа, на юге России получила популярность мушмула, Абхазия вообще приготовилась всю страну мандаринами завалить. Но лучше всего внезапно стало с продуктами мясо-молочными.

В Австрии обработка молока и производство из него всякого разного давно уже была поставлена на твердую промышленную основу. Не только, конечно, в Австрии — но так уж сложилась география, что торговать мимо социалистических стран ей стало возможно лишь через Италию, а итальянцы явно не хотели создавать какие-то преференции потенциальным конкурентам. А так как заказчики из СССР условия предлагали в принципе «терпимые», то оттуда стали поступать целые молокоперерабатывающие комбинаты — и на прилавки советских продуктовых магазинов валом повалил сыр. А на прилавки магазинов уже сугубо канцелярских — дешевый казеиновый клей. На животноводческие комплексы — «белковая подкормка» из обезвоженной молочной сыворотки, в детские кухни — подкормка уже для человеческих младенцев…

А чтобы эти комбинаты (и огромные, и совсем маленькие) могли бесперебойно работать, им требовалось сырье. Однако премии, выдаваемые колхозам за перевыполнение планов по молоку, преференции, получаемые «частником» за сдачу молока от личных коровок на местные молокозаводы и отдельная программа по селекции и выращиванию кормовых культур и собственно молочных коров привели к тому, что сырья всем этим заводам и комбинатам хватало с избытком. То есть не то чтобы уж с избытком, но… хватало.

А еще делу окормления народа очень сильно помогало то, что предприятия ВПК более чем серьезно отнеслись к поручению правительства по части «использования деревенских трудовых ресурсов». Правда, несколько «специфически» отнеслись: в Электростали разработали довольно простой, но весьма эффективный картофелеуборочный комбайн. И даже таких комбайнов изготовили два десятка штук. Но комбайн действительно был простой, и его (в разных «вариантах» — от прицепного до самоходного и даже самовываливающего убранное в кузов грузовика) тут же начали выпускать пара десятков заводов, к ВПК никак не относящихся. В Запорожье под руководством товарища Ивченко изделие довели «до абсолюта»: соединив нехитрую конструкцию со специально придуманным двухцилиндровым моторчиком (ставшим «развитием» мотора от бензопилы «Дружба») получили самоходный агрегат, на котором один мужик и один «юный пионер» могли за день выкопать картошку на одном гектаре картофельной «плантации», причем в процессе картошку по ящикам распределить или в мешки засыпать, а роль «пионера» сводилась у тому, чтобы подставлять новые ящики или мешки взамен заполненных к погрузчику. Продавался этот агрегат населению за тысячу двести рублей, то есть довольно дорого — но их как правило несколько мужиков вскладчину покупали, так что избытка предложения не наблюдалась, хотя этот «комбайн» производился на авиамоторных заводах и в Запорожье, и в Перми, и в Омске, и даже в Комсомольске. Правда, в «исходном виде» его только завод Ивченко и делал, на остальных заводах мотор «слегка доработали»: в Омске поставили чугунную гильзу в цилиндры, в Перми и Комсомольске вообще мотор сделали четырехтактным…

Алексей Дмитриевич Чаромский разработал «для нужд сельского хозяйства» целую гамму небольших высокооборотных дизельных моторов (а Николай Степанович распорядился всю «колхозную минитехнику со следующего года на эти дизели и перевести): от крошечного, запускаемого тросовым 'стартером» одноцилиндрового на шесть сил до весьма уже приличного шестицилиндрового на восемьдесят. А так как уже заработали первые два гидроагрегата Красноярской ГЭС и шесть на Братской, то никто даже не возразил по поводу того, что двигатели эти были алюминиевыми (хотя и с чугунными гильзами в цилиндрах). Больше всех «не возразили» на ГАЗе: с восьмидесятисильным мотором ГАЗ-51Д понравился и гражданским заказчикам, и — что было важнее — военным.

Но с точки зрения предприятий ВПК главным во всем этом было то, что в стране появилось больше денег. Гораздо больше, и финансирование оборонных отраслей стало происходить гораздо проще, что ли. А когда программы финансируются более чем прилично, то и результаты более чем неплохие получаются.

В середине осени и в Тюратаме, и в Плесецке были готовы к запуску ракет Королева по два стартовых стола, а уже в самом конце ноября в Тюратаме было закончено и строительство нового стартового комплекса под ракеты товарища Челомея. С него — с этого стартового комплекса — можно было и УР-200 запускать, и находящуюся уже «в предстартовой готовности» УР-300: Валентин Петрович Глушко всеж-таки закончил испытания своего нового двигателя (который получился с тягой не в пятьдесят пять тонн, а в пятьдесят девять, в весь декабри и весь январь шестьдесят первого производились испытательные пуски «окончательного варианта» УР-200 с этими двигателями. А в конце февраля со старта в небо ушла и УР-300: «двухсотка», к которой в качестве ускорителей были пристегнуты четыре «сотки». Правда и то, и другое были не обычными серийными изделиями, а ступенями существенно доработанными — главным образом на них были увеличены баки.

Увеличить баки на ракете несложно, нужно просто саму ракету сделать «слегка подлиннее». И результат не замедлил сказаться: если «доработанные» ускорители показали себя на высоте, то вот первая ступень «двухсотки» с удлиненным на два с половиной метра баком продемонстрировала, что «простые решения иногда оказываются слишком сложными»: после отстрела «боковушек» ракета сломалась. Именно сломалась, переломившись пополам как раз в месте расположения мембраны, отделявшей отсек горючего от отсека окислителя. Второй пуск, произведенный уже в конце марта, «повторил успех» — правда теперь ракета переломилась еще раньше…

Товарищ Келдыш, изучив данные телеметрии, высказал предположение, что в баке возникает акустический резонанс — но это была лишь «рабочая гипотеза». А чтобы ее превратить в «стройную теорию», из ОКБ-1 Королева к Челомею был направлен молодой механик (как раз тот, кторый и придумал Р-7 «подвешивать» на стартовом столе). Гипотезу Келдыша парень подтвердил довольно быстро, а вот чтобы этот резонанс ликвидировать, ему пришлось провести в Реутово почти полгода. И не потому, что «математика оказалась сложной», а потому, что для проверки идей по поводу того, как проблему решить, пришлось выстроит новый (и очень непростой) динамический стенд.

Митрофан Иванович, когда ему принесли смету на эту часть работы, лишь вздохнул тяжело. Но маршал в принципе доверял словам Владимира Николаевича — и абсолютно, безоговорочно доверял расчетам Мстислава Всеволодовича, а уж убеждать руководство он умел. Убедил, СССР в очередной раз «ужал» какие-то другие статьи бюджета — и двадцатого сентября шестьдесят первого года «УР-300» вывела на орбиту очередной искусственный спутник Земли.

Правда, советский народ уже на запуски «просто спутников» особо восторженно не реагировал: в мае в космосе советский космонавт уже пять суток отработал, а в конце августа в космос были запущены сразу два пилотируемых космических корабля — и вот о космонавтах народ говорил. А «просто спутник» — их вообще по штуке в месяц запускалось, и иногда и по два-три…

Советские достижения в космосе американцев пугали очень сильно. Именно пугали, ведь было понятно, что если вместо спутника запустить (и не на орбиту, а просто по баллистической траектории) бомбу, то будет очень грустно. И денег янки на космос жалеть перестали, так что еще «при Эйзенхауэре» дважды американцы поднимались в Космос. То есть летали по баллистической траектории, а в июне запустили человека и на орбиту. Правда Лаврентий Павлович в докладе Николаю Семеновичу по поводу американского достижения высказался несколько скептически:

— Нам вообще по поводу этой программы беспокоиться не стоит: американцы сейчас поднимают в космос менее полутора тонн, и в ближайшие годы прорыва по этой части от них ждать не стоит. По крайней мере НАСА запланировало в ближайшие три года производить по два пуска своих «Меркуриев» в год, и у нас нет сведений о том, что они хоть как-то хотят эту программу сократить.

— А зачем им ее сокращать?

— Полет Карпентера помог Никсону стать президентом: Эйзенхауэр сделал из него отличную рекламу республиканской партии. Полет Шепарда закрепил за Никсоном репутацию человека, способного обогнать русских в космосе, но для следующей победы на выборах ему нужно сделать и следующий шаг в этом направлении. Янки приняли новую космическую программу, предусматривающую запуск в шестьдесят четвертом уже многоместного корабля…

— А мы можем их в этом опередить?

— Королев говорит, что с мелкими модификациями «Восток» будет в состоянии поднять и двух, и даже трех пилотов в космос. Там, конечно, возникают определенные проблемы по части безопасности полета, но, откровенно говоря, и одноместный полеты были весьма рискованными, Мстислав Всеволодович говорил, что имей он достаточно информации весной шестидесятого, он бы не подписал разрешения на запуск. Сейчас у Королева ведутся работы, предусматривающие посадку корабля без катапультирования космонавтов, но когда эти работы будут закончены, мы пока сказать не в состоянии.

— Надо успеть до американцев…

— Думаю, что в любом случае успеем: тут товарищ Челомей тоже захотел в космос, и у него ведутся работы по собственной программе пилотируемых полетов. В конце концов его УР-300 уже вытащила на орбиту шеститонный спутник…

— А страна потянет две пилотируемых программы?

— Челомея готовы финансировать и ВМФ, и ВВС. У него программа строго военная.

— У Королева тоже.

— «Заря» — программа военная, а пилотируемые полеты — нет. Но пока эти полеты дают СССР возможность доказывать преимущества социалистического строя, затраты на нее, можно сказать, окупаются. Кстати, товарищ Косберг приступил к разработке новых двигателей для новой третьей ступени для Р-7, и с ними Королев готовится запускать уже трехместный корабль, который, по предварительным расчетам, как раз около семи тонн и будет.

— А если Королеву оставить только корабль? Ведь Челомей уже шесть тонн поднимает…

— Он и семь поднимет, но проекты кораблей принципиально разные. У Королева это больше исследовательский, а у Челомея именно военный. Так что пусть каждый делает то, что уже делает, в конце концов деньги на это в стране есть.

— Можно подумать, что мы деньги только на космос тратим, у нас еще очень много программ страдают от недостатка финансирования.

— Я понимаю… но есть мнение, что и космические полеты скоро окажутся способными приносить стране деньги.

— Это как?

— Буквально. Немцы уже готовы оплатить полет в космос германского космонавта, причем они, даже не догадываясь о реальной стоимости каждого пуска, готовы заплатить достаточно, чтобы мы получили даже небольшую прибыль.

— И ради этого…

— И вот если немца — да и кого угодно еще — включить в состав экипажа нового корабля Королева, то они, по сути, оплатят все расходы на полет. Конечно, это будет еще не скоро: по словам самого Королева корабль ожидается года через четыре. А вот на корабль Челомея никаких иностранцев…

— Ну что же, оставляем в работе обе программы. А что по «Заре»?

— Поскольку завод Королева с программой производства не справлялся, в Сарапуле запущен новый завод, занимающийся исключительно изготовлением спутников по программе «Заря». Более того, сейчас рассматриваются предложения и по передаче им выпуска «Востоков» — но это, скорее всего, не потребуется: Королев просто не успеет им передать производство до того, как выпуск этих кораблей прекратится. Но пока вопросы эти даже не начали прорабатываться, так что точнее сообщу в конце года.

— Хорошо, а по остальным программам? Средмаш с планами справляется? Затыков нет? В том числе и по финансированию?

— После запуска второго и третьего энергетических реакторов в Томске-7 дополнительное финансирование там вообще не требуется, там хватает выручки от электричества и тепла. Да и если смотреть экономию на топливе в самом Томске…

— То есть атомные электростанции довольно быстро окупаются… я большие станции имею в виду. Думаю, нам стоит этим заняться всерьез, но расходы на их строительство…

— Они действительно окупаются довольно быстро. Но и расходы на строительство… к тому же пока мы не можем сказать, что в СССР избыток урана. Однако работы в этом направлении ведутся, причем за счет собственных доходов предприятий ВПК.

— Я гляжу, что под вашим руководством ВПК скоро вообще всь страну не только защищать, но и кормить будет, а также одевать и обувать.

— И доставлять вам новые проблемы. Да, ВПК очень неплохо поработал в плане развития сельского хозяйства, но и проблем создал немало.

— Это каких? Урожай складывать некуда стало?

— Если бы. У нас на селе тридцать процентов несовершеннолетних, почти двадцать — пенсионеры. Но пятьдесят процентов — люди вполне работоспособного возраста… только вот со всей этой новой техникой уже больше половины колхозников не имею места, куда руки свои приложить. Нужна, и срочно нужна, программа переподгтоовки крестьян — а вот чему их обучать и чем их должно занимать, это к компетенции ВПК вообще не относится. Скажу так: ВПК свое дело сделал, а теперь партия должна плоды этой деятельности обратить на пользу всему СССР.

— Партия и правительство…

— А вот нет, только партия. Правительство решает вопросы экономические, а вот о чем люди будут мечтать и у чему стремиться — это должна определять именно партия.

— Понятно к чему: к победе коммунизма.

— А я, между прочим, совершенно всерьез…

Глава 27

Вообще-то космос — занятие не для бедных стран, как, впрочем, и авиация — но в СССР какие-то (причем не самые маленькие) средства имелись, да и энтузиазм народный со счетов сбрасывать явно не стоило. А уж если энтузиазм хорошо подкрепляется финансами, то и результат получается… достойный. И довольно впечатляющий: в конце шестьдесят первого и в начале шестьдесят второго на испытания поступили сразу три весьма достойных самолета. Достойных самого пристального внимания. Два самолета совершенно гражданских и один вообще не гражданский.

Александр Александрович Архангельский на испытания в ЛИИ выкатил сразу два «опытных экземпляра» лайнера на сто пятьдесят — сто восемьдесят пассажиров, которых он должен был перевозить на три тысячи километров со скоростью в девятьсот километров в час. А Сергей Владимирович Ильюшин — один самолет, который должен был перевозить столько же пассажиров, но чуть помедленнее — со скоростью всего в восемьсот — восемьсот пятьдесят километров, зато сразу на десять тысяч километров (или даже на одиннадцать: пока что «параметры серийного двигателя» до конца определены не были). На обеих самолетах были установлены почти одинаковые двигатели Павла Соловьева, только у Архангельского их было три (примерно как на планируемом у американцев семьсот двадцать седьмом «Боинге»), а у Ильюшина двигателей было уже четыре.

А свершено негражданский самолет на испытания выставил Дмитрий Сергеевич Марков, и он использовал для машины двигатели Кузнецова, специально для этого самолета и разработанные. С тягой (на взлетом режиме) в двадцать тонн, но двигатель был самой «незначительной» новинкой советского военного авиапрома. Для того, чтобы обеспечить возможность взлета и посадки на «обычных» аэродромах, Дмитрий Сергеевич применил «складное» крыло — и возле аэродромов машина по летным характеристикам напоминала скорее «пассажира», а вот поднявшись в небо и крылья сложив — мало уступала новейшим истребителям. Правда с дальностью полета было не особо хорошо, но на самолетах предусматривалась система дозаправки в воздухе и это военных заказчиков успокаивало. Правда представители ВВС все же нашли повод с Марковым поругаться: летчики сразу захотели заказать пару сотен машин даже не дожидаясь завершения испытаний, однако Дмитрий Сергеевич их поползновения отверг («гневно отверг») по очень простой причине: несколько довольно серьезных замечаний высказали уже пилоты, осуществлявшие перегон машины из Казани в Жуковский, и конструктор был уверен, что претензии эти далеко не последние…

Но если в авиации «все было понятно» — по крайней мере на ближайшие лет несколько, то вот с ракетами ситуация была очень неоднозначной. Потому что множество проектов находились на разных стадиях разработки и было совершенно непонятно, когда эти проекты смогут воплотиться в реально летающее «железо». К тому же у ракетчиков и заказчики были очень разными, а уж исполнители этих заказов… были еще более неодинаковыми. Да еще и к разным министерствам относились.

Владимир Николаевич Челомей после завершения испытаний системы запуска самолетов-снарядов из-под воды с удовольствием «тему закрыл» и передал все наработки по «подводному старту» Макееву, причем вместе с большинством специалистов, которые эту тему в его ОКБ и вели… Виктор Петрович «тему» с удовольствием подхватил и довольно быстро кое-что очень интересное для военных моряков даже сделать успел — тем более быстро, что Челомей ему «передал» и испытательную станцию на Иссык-Куле. Правда в результате Макеев окончательно разругался с Королевым (точнее, королев с Макеевым разругался) из-за того, что ВМФ тут же «закрыл» предложенную Королевым программу запуска ракет с подводных лодок: ведь у Сергея Павловича запуск ракет подразумевался с надводного положения, да и погодные условия требовались «подходящие». Для Королева подходящие — и морякам проект стал неинтересен, так что у «главного ракетчика страны» сразу резко сократилось финансирование.

Впрочем, на «основные» — чисто космические — проекты денег у него хватало, ему много денег выделили на программу полета человека к Луне (так как президент Никсон публично объявил, что «полет американца на Луну будет главной программой США в Космосе на грядущее десятилетие», а руководство СССР решило, что и здесь обогнать янки было бы крайне неплохо). Но и здесь Королев «слегка опоздал»: его проект трехместного космического корабля был только «на бумаге», а у Челомея — что стало для Королева «неприятной неожиданностью» — многоместный корабли имелся уже «в железе».

С ноября шестьдесят первого и по май шестьдесят второго в рамках «отработки ракеты-носителя» было произведено девять пусков «изделия УР-300», но Лаврентий Павлович тайны умел хранить очень хорошо (в том числе и тайны для простых советских граждан), поэтому то, что в пяти пусках проводилась и отработка космического корабля «Рассвет», Королев не знал. А узнал он об этом лишь когда четвертого июня на этом корабле в космос поднялся один их группы «военных космонавтов» — Георгий Тимофеевич Береговой. Владимир Николаевич был хорошо знаком со многими летчиками-испытателями, и в свой «отряд космонавтов» смог людей набрать очень опытных. Да и управление кораблем он сделал «максимально похожим» на самолетное. В современном понимании этого слова, то есть девяносто девять процентов требуемого для управления выполнялось автоматами, а пилот лишь следил за тем, чтобы автоматы правильно работали и лишь в совсем уж «тяжелых случаях» должен был брать управление на себя.

Поэтому космонавты Челомея «в мирной жизни» занимались в основном своей привычной работой, в специальном отряде не «кучковались» — но к полетам были готовы, для чего время от времени проходили «курсы повышения квалификации» в Реутове. И именно поэтому полет Берегового стал для Королева полной неожиданностью. А уж второй полет, совершенный двадцать второго октября экипажем в составе Берегового и Ильюшина (Владимира Сергеевича) вверг его в состояние глубокого уныния. И единственное, что позволило ему в это уныние окончательно не впасть, было то, что корабль Челомея явно не предназначался для «межпланетных перелетов»: ресурс системы жизнеобеспечения составлял всего лишь неделю и длительность штатных полетов из-за этого ограничивалась пятью сутками. Причем Королев «точно выяснил», что никаких доработок СОЖ не планируется…

Владимир Николаевич действительно как-то дорабатывать свой космический корабль не собирался, но причина была проста: его он рассматривал исключительно как корабль транспортный, задачей которого было доставить «куда надо» экипаж, а затем, спустя определенное время, вернуть этот экипаж обратно на Землю. А вот работы над «куда надо» велись ускоренными темпами — впрочем, кое-что в этой программе стало резко «не получаться». Причем «не получаться» всерьез, и из-за этого все работы по УР-400 пришлось прекратить. После того, как стало очевидно, что эта машина (где в качестве ускорителей предполагалось использовать уже не «сотки», а первые ступени «двухсотки») нужную полезную нагрузку на орбиту вытащить все равно не сможет.

Поскольку аргументацию по данному печальному факту Лаврентию Павловичу донес Келдыш (то есть не лично, его расчеты как раз Челомей Берии и принес), то руководитель ВПК «напрасно потраченные средства» спокойно списал (да там и было-то… копейки буквально, ведь дальше «бумаги» работа не продвинулась) и выделил дополнительные средства на программу УР-500, которая, хотя и довольно неторопливо, уже два года прорабатывалась. Однако почти половина этих «дополнительных средств» ушла Валентину Петровичу, и ушла с очень «прозрачными намеками» насчет того, что «новый двигатель нужен стане еще вчера».

Но и товарищ Глушко проработки по УР-500 тоже почти два года вел — и двигатель для новой ракеты Челомея у него был почти готов. А совсем готов он как раз осенью шестьдесят второго и стал, причем именно что «совсем»: Глушко (по согласованию с Шахуриным, естественно) этот двигатель даже в серийное производство запустил на Пермском моторостроительном…

Потому что двигателей этих стране требовалось «очень много»: вообще-то ракета изначально рассматривалась как носитель боеголовки весом в двадцать тонн (и мощностью в сотню мегатонн), испытания которой были проведены год назад — и военное руководство «сочло целесообразным» держать на боевом дежурстве шесть ракет с этими боеголовками. Так как по предварительным расчетам заправленная ракета могла стоять в полной готовности месяца три, а профилактика (со сливом топлива, снятием ракеты со стола, отстыковки «полезного груза» и проверкой всех систем в монтажно-испытательном корпусе) должна была занимать где-то в районе месяца, то только «боевых» ракет нужно было минимум штук восемь (а лучше вообще двенадцать). К тому же двигатель до запрошенных Челомеем параметров несколько не дотягивал, и вместо четырех на первой ступени их уже нужно было шесть штук, а ракету до принятия на вооружение требовалось тщательно испытать… в общем, потребность в двигателях оценили в районе двух сотен штук только «на военные нужды». А уж сколько их уйдет на «мирные»…

Впрочем, «мирными» они были лишь потому, что на ракету перед пуском не предусматривалась установка бомбы. А вместо бомбы предусматривалось на ракету взгромоздить третью ступень и изделие по программе «Алмаз»: боевую орбитальную станцию. К которой «Рассветы» и должны были возить экипажи.

Еще на УР-500 планировался вывод на орбиту специальных навигационных спутников (эту идею товарищ Келдыш, вдохновленный бурным развитием радиоавтоматики, выдвинул еще в конце пятидесятых). Разработкой этих спутников занималось ОКБ Вишнякова — и занималось довольно успешно — если не считать того, что у них вес одного спутника приближался к восьми тоннам. «Сверху» приближался, но окончательно так приблизиться не смог — но «пятисотка» даже такую махину на нужную (весьма высокую) орбиту была вытащить в состоянии. Правда, тут опять возникала одна проблема… но ее решать пока просто не стали. Было достаточно и того, что таких спутников требовалось тридцать шесть.

Франция тоже решила включиться в космическую гонку. Де Голль подписал указ о создании Национального центра космических исследований, и спустя полгода французы объявили о начале работ по программе разработки собственной космической ракеты. Взяв за основу несколько ранее разработанных боевых ракет, они с энтузиазмом бросились покорять космос. Только бросились, с точки зрения советских ракетчиков, несколько странновато: например, ни один советский специалист не смог придумать хоть сколь-нибудь разумного объяснения тому, зачем французы в качестве топлива первой ступени решили использовать скипидар — при том, что используемый в ракете двигатель первоначально разрабатывался под использование гептила. Но, как говорится, у богатых свои причуды.

И причуды эти ракетами не ограничивались: французы всерьез решили «захватить американский рынок» реактивных пассажирских самолетов. При том, что за весь шестьдесят первый год они смогли изготовить всего семнадцать своих «Каравелл» — а «Боинг» только семьсот седьмых в этом же году изготовил восемьдесят, и объемы выпуска этих машин ограничивались лишь спросом. А в классе «Каравеллы» у Боинга был практически готов свой самолет — семьсот двадцать седьмой — и реальных шансов что-либо продать американцам у французов не было. Еще меньше шансов у них было выйти на рынки «третьих стран»: Соколы С-60 и С-72 были более чем на треть дешевле «Каравеллы» (германской выделки, советские были еще дешевле), а сервисные центры по обслуживанию этих машин уже имелись и в Латинской Америке, и даже в нескольких странах Европы (кроме Вены такой центр как раз открылся в Неаполе, а еще один строился в Гетеборге). Но французы старались…

Старались и американцы. У них вообще была чуть ли не самая мощная авиапромышленность, только пассажирские реактивные самолеты там строили Боинг и Дуглас, а уж маленьких самолетов кто только не строил. Но, как оказалось, самолеты и ракеты — это «изделия совершенно разного класса», и с ракетами у заокеанцев было…

В целом, было довольно неплохо. Летом шестьдесят второго они произвели тестовый запуск «космического» варианта своего «Титана» и даже смогли с его помощью вывести на орбиту спутник весом почти что в три тонны весом. Правда второй пуск оказался неудачным, но НАСА тут же организовало отдельную службу контроля над качеством изготовления космических ракет, и результаты вроде уже начали сказываться. По крайней мере сразу после того, как инспектора НАСА приступили к работе, почти треть деталей, подготовленных к сборке собственно ракет, была забракована…

За год американцы дважды — как и предусматривалось их планами — запустили своих астронавтов на орбиту, еще они произвели семь пусков непилотируемых аппаратов (из которых два закончились неудачей) — но неудачи произошли еще до начала работы инспекторов НАСА. И в целом свою космическую программу агентство выполняло. Но то, что они очень сильно начали «рекламировать» достижения уже грядущие, слегка так нервировало уже советское руководство.

— Как вы думаете, насколько реален американский план полета к Луне? — поинтересовался Николай Семенович.

— Келдыш считает, что план выглядит вполне реальным, хотя сроки… несколько оптимистичны, — ответил Лаврентий Павлович. — А конструктора… Королев убежден, что если мы примем его программу, то советский человек на Луне окажется раньше американца. Янгель же, напротив, считает, что предложенная Королевым программа — откровенная авантюра, и что ракету Королев сделать все же не сможет.

— Это почему? У него есть иные предложения?

— Есть. Он предлагает использовать иной подход, в чем-то похожий на американский. На его новой ракете, которую он обещает изготовить за три-четыре года, нужно будет поднять два разгонных устройства, состыковать их, затем уже на новом корабле Королева — уже с экипажем — пристыковаться к этому разгонщику и после этого лететь к Луне.

— А каковы шансы, что он успеет ракету разработать?

— Мне тут анекдот рассказали, про блондинку и динозавра… так что, можно сказать, что пятьдесят процентов. А насчет стыковки двух сорокатонных секций, до краев наполненных взрывоопасным топливом… вероятность встретить динозавра явно больше.

— А какие-то иные варианты у нас просматриваются?

— Просматриваются, и даже не один. Лично я бы проголосовал за второй…

— А какой первый?

— Их на самом деле три. Первый — примерно такой же, как и у Янгеля, только вместо двух пусков еще даже не прорисованной на бумаге ракеты будут три пуска уже готовящейся к испытаниям УР-500 Челомея. Или пять, в зависимости от того, что мы дальше делать будем. Дальше — сборка корабля на орбите, полет к Луне и обратно… сначала без посадки — это с тремя пусками «пятисотки», затем — с посадкой — тут как раз потребуется пять пусков.

— Так, а иные варианты?

— Второй — два пуска «пятисотки», вывод на лунную орбиту отдельной станции, на которой экипаж может хоть месяц прожить. Еще два пуска — и к станции на орбите Луны летит экипаж и лунный посадочный корабль. Еще один — туда же отправляется возвращаемый на Землю корабль.

— Как-то сложно все…

— А третий вариант совсем простой: с Земли запускается большой-пребольшой корабль, который летит с экипажем к Луне, там садится, экипаж за Луне всякой деятельностью занимается, после чего корабль с Луны взлетает и возвращается на Землю.

— Это выглядит куда как проще.

— Да, проще. Только для этого придется Челомею разработать, изготовить и испытать тоже совершенно новую ракету, она по действующей сейчас в МАПе программе носит индекс УР-700.

— Почему семьсот? Сто, двести, триста — понятно. Четырехсотую отменили, сразу пятисотку готовят. А где шестисотка?

— А шестисотка — это как раз семисотка без межпланетной ступени. Она — опять-таки по плану — должна выводить на орбиту тяжелую пилотируемую станцию… военную. Массой двести сорок тонн…

— А какова вероятность того, что Челомей справится? И сколько это все будет стоить? Престиж государства — это, конечно, важно, но людей всем необходимым обеспечить важно еще больше.

— Есть предварительная смета на ОКР, два с половиной миллиарда.

— Владимир Николаевич умеет мыслить… широко.

— Королев на свою лунную программу уже потратил четверть миллиарда, но подготовил лишь проект лунного корабля. На бумаге подготовил, а на бумажный проект ракеты он просит миллиард и три года.

— А Челомей какие сроки обещает?

— А он не обещает. Точнее, обещает очень расплывчато.

— Это как?

— Говорит, что ему потребуется три года с момента, как Глушко выдаст ему отработанный на стенде двигатель.

— Три года на проектирование или уже вместе с постройкой ракеты?

— Три года до высадки советского человека на Луну. Это вместе с проектированием, постройкой ракеты, стартового комплекса… Да, один выстрел стране будет обходиться миллионов в пятьсот.

— А у американцев? Есть какие-то данные?

— Мартин-Мариетта обещает через пару лет запустить новую ракету, Титан-3, способную вывести на орбиту пятнадцать тонн. Стоимость выстрела составляет порядка двадцати пяти миллионов долларов, на лунную программу им потребуется восемь пусков…

— То есть у нас получится больше чем вдвое дешевле. Я думаю, что товарищу Челомею средства стоит выделить, пусть работает.

— А Королеву?

— А с Королевым мы поговорим об этом чуть позже. После, скажем, того, как у него двадцать пусков подряд пройдут успешно. А то наши флотоводцы жалуются, что пока каждый четвертый запуск «Зари» оканчивается аварией.

— Флотоводцы нагло врут, из последних двадцати двух только два прошли неудачно.

— Пуски — да, а сколько аппаратов потеряно при возвращении? Пусть сначала этиу проблему закроет…

А страна «закрывала» совсем другие проблемы. В том числе и связанные с авиацией. Совершенно внезапно получилось, что в СССР и Германии пассажирских самолетов производилось примерно столько же, сколько во всех остальных странах. Кроме «больших» самолетов выпускалось и множество «маленьких», и теперь хотя бы небольшие аэродромы появились почти в каждой деревне. А аэродромам нужна и техника аэродромная, причем ее довольно много нужно. Те же взлетные полосы от снега чистить, например, ведь зимой снег не выпадал разве что в Аджарии и Ленкорани. То есть не выпадал в таких количествах, чтобы взлетные полосы закрыть. А ведь деревень в стране было очень много, а если даже деревенские аэродромы с травяными полосами в счет не брать, то все равно одних снегоочистителей нужно было…

Две тысячи городов, почти четыре тысячи поселков городского типа. Еще и просто военные аэродромы, лежащие вдали от всего — это уже почти семь тысяч бетонных аэродромов. И для большинства нужно минимум пару таких машин. То есть нужно было бы, если бы эти аэродромы уже существовали — а почти все они только строились. Именно в шестьдесят втором началось массовое строительство таких аэродромов, просто потому, что только в шестьдесят втором техники, нужной для такого строительства, стало достаточно. Вот взять, к примеру, простую аэродромную плиту: шесть метров длиной, два шириной, толщиной двадцать сантиметров. Вроде не очень-то и большая — но весит-то она целых шесть тонн, которые нужно до строящегося аэродрома откуда-то довезти. А так как плит таких на один аэродром нужно очень много, то…

«Социалистическое разделение труда» оказалось в данном случае исключительно полезной штукой. Плиты возили немецкие тяжелые грузовики «Магирус», укладывали их подъемные краны «Ковровец», грунт выравнивали (после того, как на полосы песок те же Магирусы завозили) Сталинградские бульдозеры… Причем все это проделывалось не только на тысячах строящихся аэродромах Советского Союза, но и в той же Германии, а так же в Венгрии (поставлявшей на аэродромы всю осветительную арматуру), Чехословакии (откуда шли разные машины аэродромного обслуживания от топливозаправщиков до самоходных трапов), Болгарии — поставлявшей складское и багажное оборудование. И много где еще — в том числе вообще в пустынях. Например, в пустыне, где строился совершенно новый город Учкудук.Или в горах: австрийцы тоже сообразили, что аэропорт поблизости от крупного города — это весьма удобно. Не обязательно аэропорт «международный», маленький, с полосой в полкилометра, на которую с регулярностью автобуса садятся небольшие пассажирские самолетики, даже получше большого аэропорта будет просто потому, что от маленького и шума меньше.

А с «маленькими самолетиками» у австрийцев стало уже совсем хорошо. Кроме нескольких сотен «МАИ-2Т», которые здесь же, в Австрии, теперь и производились на совместном советско-австрийском предприятии (главным образом для продажи в капиталистические страны), там летали (и изготавливались) самолеты уже полностью австрийские — «самые маленькие турбрвинтовые самолеты в мире». Пятиместные, с австрийским же турбовинтовым двигателем. То есть двигатель в Австрии австрийские инженеры разработали, а делался он «пополам»: горячую турбину делали все же в Рыбинске потому что сами австрийцы смогли ее сделать с ресурсом лишь в пятьдесят часов. Но эти самолетики стали очень популярны, и не только в Австрии — но, хотя они могли использовать и травяные аэродромы, бетонные полосы все же были предпочтительнее. А когда такую полосу выстроить быстро и недорого, то почему бы их и не выстроить?

А в СССР самолеты выпускались уже на сорока девяти авиастроительных заводах, и еще столько же было построено авиаремонтных. И под шумок было выстроено еще три десятка заводов, которые «делали ракеты» — не только и даже не столько космические, но ракеты. И десятки техникумов готовили для этих заводов рабочих, институты обучали будущих авиаинженеров — а инженеру в общем-то все равно, что конкретно проектировать: самолет или ракету. Или даже космический корабль. Или космический, но вообще не корабль…

Владимир Николаевич выделенными средствами воспользовался весьма рачительно. Рядом с Новостройкой, в городе Краснозаводск он выстроил — рядом с химзаводом (на котором вообще-то стрелковые боеприпасы делались еще со времен первой мировой) новую производственную площадку (и, конечно же, пару жилых кварталов), где люди вплотную занялись разработкой изделий по программе «Алмаз». Очень даже вплотную, к концу года рабочие приступили к сборке первого «рабочего» изделия. Правда, по мнению самого Владимира Николаевича, «слишком уж неторопливо», но он никого подгонять не стал: космос — это место, где требуется качество, а не скорость выполнения работы. И если люди не успевают все сделать вовремя, но горячку не порют и за этим самым качеством следят, то это совсем даже неплохо. И подгонять — вообще смысла нет, поскольку основные задержки в работе связаны с тем, что «смежники не успевают»…

Поэтому восьмого января шестьдесят третьего года УР-500 вытащила на орбиту не «Алмаз», а «физический спутник» «Протон» весом в двенадцать тонн. О чем ТАСС торжественно весь мир и оповестило — и почти никто в СССР так и не узнал, что президент Никсон после этого перевел компании Мартин-Мариетта еще полтораста миллионов долларов.

Но еще меньше людей (в том числе и в СССР) узнали о коротком разговоре между Владимиром Николаевичем и Николаем Семеновичем:

— Мне, товарищ Челомей, доложили, что после пуска вашего «Протона» товарищ Никсон выделил Гленну Мартину полтораста миллионов долларов. Что на наши деньги составляет почти восемьсот миллионов рублей. Советское правительство считает, что это несправедливо…

— Лично я не думаю, что эти деньги позволят Мартину-Мариетте изготовить свою ракету быстрее…

— Вы не дослушали. Советское правительство считает, что советские люди за такие деньги смогут сделать гораздо больше, чем американцы, поэтому принято решение вам восемьсот миллионов выделить — в качестве первого этапа финансирования — на программу УР-700. Я утром имел беседу с Валентином Петровичем, и он сказал, что двигатель с учетверенной тягой он поставит на стенд в Новостройке уже этим летом. Мы — я имею в виду Коллегию ВПК — не считаем, в отличие от американцев — что любую проблему можно решить деньгами, но прекрасно понимаем, что без денег серьезную проблему решить, как правило, невозможно, поэтому аналогичную сумму получает и товарищ Глушко. И, если мне верно передали ваши слова, мы ждем успешного выполнения этой программы через три года, то есть через три года после этого лета.

— Я вообще-то говорил совсем о других суммах…

— Я помню, но эти восемьсот миллионов будут средствами на, скажем, подготовительный этап. А запрашиваемая вами сумма уже предусмотрена в бюджете на следующий год, но зачем год тратить на простое ожидание? И, прошу особо отметить, что при необходимости средства на подготовительный этап могут быть увеличены. Вы держите меня в курсе, я всегда буду готов вам помочь. Не лично я, конечно, а вся наша страна…

Глава 28

У Берии с Патоличевым и Пономаренко отношения сложились несколько своеобразные. Все трое были «производственниками», но Патоличев и Пономаренко «деньги зарабатывали», а Берия «деньги только тратил» — однако эта различие в их деятельности никаких конфликтов не вызывало. Все прекрасно понимали, что СССР без мощной обороны существовать не может, а «оборонка» зарабатывать не может по определению. Так что если споры и возникали, то лишь по поводу возможности тех или иных трат.

Но были у них и принципиальные разногласия. Николай Семенович, поуправляв Украиной, вынес стойкое предубеждение против любого рода «самостийности», а Пантелеймон Кондратьевич еще раньше, в войну, сформировал четкое отношение к любым проявлениям национализма — так что оба категорически отвергали любые попытки проведения «коренизации», к которой стремился Лаврентий Павлович. И несколько его попыток поставить руководителями крупных предприятий ВПК «национальные кадры» были пресечены методами, очень далекими от «межнациональной терпимости». Что, понятное дело, Лаврентию Павловичу радости не добавляло, тем более что жестче всего эти «пресечения» проводились на Кавказе. А иногда это приводило к последствиям, даже вызывавшим волнения местного населения. Но, если посмотреть на экономический результат, то и сам Лаврентий Павлович был вынужден признавать, что действия руководства страны и партии были, в общем-то, оправданными.

Когда Берия решил поменять руководство Тбилисского авиазавода и назначил директором грузина, спустя всего полгода новое руководство завода (а новый директор поменял и главного инженера, и главного технолога) было в полном составе отправлено на добычу желтого металла в Магаданскую область: сделанные на этом заводе самолеты посему-то стали слишком часто падать. Проведенные расследования показали, что аварии вызваны заводским браком, причем — после того как были остановлены полеты всех изготовленных после смены руководства завода самолетов и проведена сплошная проверка их качества — выяснилось, что только один самолет из почти сотни был изготовлен в соответствии с проектом. Потому что во-первых почти четверть квалифицированных рабочих (русских) были заменены на грузинов, наличием хоть малейшей квалификации нее отягощенной, а во-вторых, все хоть сколь-нибудь ценные материалы разворовывались, а вместо них ставилось «что подешевле». Например, на самолетах ни один разъем не был посеребрен — а ведь на каждый страна честно отправляла заводу до пяти килограммов ценного металла. Но этот завод был все же «военным», там тихо всех воров вычислили, посадили — и особого шума в городе по этому поводу не случилось.

А вот с кутаисским автозаводом получилось куда как хуже. Специальная комиссия — после многочисленных жалоб на качество грузинских грузовиков — провела полную дефектацию сотни сошедших с конвейера подряд грузовиков. О результате проверки было доложено Пантелеймону Кондратьевичу, тот «провел воспитательную работу» среди руководства завода — а через полгода, после повторной такой же проверки, не выявившей ни малейшего улучшения качества продукции, завод был просто закрыт. А почти все его работники — уволены с очень специфической записью в трудовые книжки: «неоднократное неисполнение работником без уважительных причин своих трудовых обязанностей». А так как «неоднократное неисполнение» было зафиксировано комиссией, состоящей из сотрудников МГБ, то оспорить запись шансов ни у кого не было. Ну, собственно, никто оспаривать и не стал, уволенные рабочие (которых было почти одиннадцать тысяч) просто подняли в городе бунт…

То есть не все одиннадцать тысяч бунтовать отправились, реально бузить стали человек пятьсот и бунт был почти мгновенно подавлен — но Лаврентий Павлович был сильно возмущен самим фактом закрытия завода, который, по его мнению, и привел к таким последствиям, поэтому довольно сильно поругался с Пономаренко.

— Лаврентий Павлович, вы все же не кипятитесь. Полгода назад мы произвели проверку и выяснили, что завод выпускает сто процентов брака. Мы объяснили руководству завода, что страна такого терпеть долго не намерена и дали полгода на исправление — но повторная проверка показала, что качество продукции стало еще хуже. Кроме всего прочего, вторую проверку проводило МГБ, поскольку во время первой возникли серьезные подозрения в том, что завод брак гонит умышленно: многочисленные ремонтные артели уже по дороге, по которой машины перегонялись в другие республики, ремонтировали эти машины, имея все необходимые запчасти — которые, оказывается, на заводе и делались и откуда воровались. Так что дальше содержать эту, по факту, организованную воровскую банду страна позволить себе не может, и не только по экономическим, но и по политическим причинам…

— Но в городе теперь одиннадцать тысяч человек остались без работы!

— Мы, конечно, можем все одиннадцать тысяч отправить за решетку, однако если можно обойтись без этого… а завод будет перепрофилирован, автомобилей у нас хватает. Немцы грузовики на четырех заводах делают, две трети производства нам отправляют, теперь еще чехи машины в Союз везут — так что не нужен нам этот завод. И в Ереване, кстати, тоже постройку автозавода мы отменяем. К сожалению, пока что практика показывает, что на Кавказе серьезное машиностроение развивать невозможно, кроме, разве что, Азербайджана — но там нефтяная промышленность еще с дореволюционных времен существует, рабочие традиции уже сильны…

— Но если мы не будем развивать республики…

— Мы развивать республики будем. Но развивать в них нацизм в любой форме — нет. Для нас безразлично, какая у человека национальность, у нас все люди равны. В том числе равны и перед законом, и преступники — любой национальности — за противозаконные действия должны отвечать независимо от того, представителями какой национальности или какой республики они являются…

На том, собственно, спор и закончился: Лаврентий Павлович прекрасно знал, как умеет «бороться с нацизмом» Николай Семенович и далее высказывать «претензии» не стал. Когда умер Сталин, его — крепкого «хозяйственника», за полтора года «вытянувшего» из разрухи Украину — избрали на высший партийный пост считая, что он будет заниматься именно «хозяйством». Но никто не обратил внимания на то, что для «вытягивания» республики товарищ Патоличев создал мощнейшую «репрессивную» систему, с помощью которой, собственно, на Украине и получилось у него навести порядок в экономике. А став руководителем всей страны, точно так же «навел порядок в хозяйстве» и в руководстве СССР, причем порядок он навел «через идеологию». Любителей громко декларировать красивые лозунги Николай Семенович ненавидел со времен работы в Ярославле, да так ненавидел, что о том, куда делось множество «ответственных товарищей», оставалось лишь догадываться, а идеологический отдел ЦК в полном составе даже мыть золото в Магадан отправлен не был…

Зато экономика СССР крепла на глазах. И финансирование довольно затратных проектов в ВПК шло бесперебойно, да так, что народ практически «не замечал» того, что многие миллиарды тратились на вещи, о которых простые люди даже не догадывались. Да и не хотели «замечать», им хватало видимой части того, что предприятия ВПК выпускали. Самолеты летали почти в каждую деревню… ну, не в каждую, но часто даже в райцентр самолетом добраться стало проще, чем автобусом. Но еще чаще в райцентр людям и ехать не требовалось: все, что для нормальной жизни требовалось, было доступно уже действительно в каждой деревне. И особенно становилось доступно семьям, в которых рождался третий ребенок: на такие все блага социализма начинали просто потоком литься. Школьная форма для всех детей — бесплатно, питание в школах (минимум двухразовое) — бесплатно, предметы гигиены и детская одежда — за полцены, бесплатный проезд в городском и пригородном транспорте, еще куча дополнительных привилегий. И денег в СССР на все это хватало. Потому что товарищ Патоличев — в полном соответствии с заветами Сталина — во главу угла ставил улучшение жизни трудящихся.

Собственно, это стало причиной того, что почти каждому предприятию ВПК спускались планы по выпуску разных товаров «народного потребления» — а предприятия, у которых основные планы были все же несколько иные, такие производства старались изо всех сил «оптимизировать». Как правило, путем автоматизации всего, что только можно — просто потому, что кроме собственно производственных планов у них были и весьма жесткие лимиты на привлечение рабочей силы. Определяемые возможностями строительства жилья для этой самой «силы» там, где эти предприятия размещались. В крупных городах вообще шансов набрать новых рабочих у руководителей заводов не было, так что для выполнения планов по ТНП хитрые директора быстренько создавали различные «филиалы» (а по сути — просто небольшие заводики и фабрики) «где-нибудь подальше». Периодически интересы нескольких предприятий разных министерств пересекались в какой-нибудь городишке или в поселке городского типа — но тут уже вмешивалась Комиссия ВПК и как-то разруливала споры на тему «кто здесь размещаться будет». То есть чаще проблема решалась просто: «стройтесь оба», и иногда это помогало сократить общие затраты на обустройство персонала, ведь в небольшом городке достаточно и одной, скажем, поликлиники, да и прочий «соцкультбыт» не приходилось дублировать. А проблемы с транспортом — собственно, только они и создавали относительно серьезные коллизии. Потому что да, самолет в райцентр — это хорошо, но если приходится возить много сырья или готовой продукции, то тут самолетом точно не отделаться. И если одной фабрике в принципе хватило бы грузовиков, мотающихся к ближайшей железнодорожной станции по проселкам, то если таких фабрик и заводов в городке возникает уже несколько, то с проселком становится исключительно грустно…

Одно выручало: все же серьезная такая механизация сельского хозяйства оставляла без работы очень много народу в колхозах. Народу, который для работы на заводах и фабриках пока не годился — а вот на постройке дорог мог принести ощутимую пользу. А так как для строительства дорог очень даже неплохо годилась специальная техника, которую в МАПе разработали для постройки аэродромов, то отправить «лишних людей» в автодор получалось не особо сложно. К тому же колхозники в массе своей по крайней мере трактором управлять умели, и переучить их на чуть более сложную технику было не особо трудно.

По этому поводу Пантелеймон Кондратьевич даже провел отдельное совещание, на котором до руководителей ВПК были доведены «пожелания» Госплана по части дорожного строительства. Ну, довели пожелания — а в результате планы резко поменялись (причем в сторону «увеличения производства») у «черных металлургов». Потому что более половины того же асфальта в стране производилось из отходов коксового производства. А так как в разы нарастить выпуск чугуна и стали было невозможно, то проблему принялись решать уже специалисты Средмаша и авиапрома.

ВИАМ, как головное предприятие страны по части придумывания разных «материалов», разработал довольно нетривиальную технологи. коксования углей, которые в принципе коксующимися не считались, а подольский Гидропресс разработал супертехнологичные топки, в которых прекрасно сжигалось то, что после такого коксования от угля оставалось. Даже того, что оставалось после коксования угля из Экибастуза. А так как это сжигать требовалось «на месте» (потому что возить такой мусор куда-либо было крайне убыточным занятием), то в Экибастузе быстрыми темпами началось и строительство нового алюминиевого комбината — одновременно с постройкой новейшей ГРЭС с плановой мощностью в четыре гигаватта. И спецификой и алюминиевого завода, и ГРЭС было то, что оба строящихся предприятия нек входили в соответствующие министерства: алюминиевый завод не входил в Минцветмет, а ГРЭС не подчинялась Минэнерго поскольку и то, и другое предприятия (а еще и пяток других, обеспечивающих работу этих двух) вошли в систему МАП и Средмаша соответственно. Про алюминий было в принципе понятно почему, а ГРЭС — для нее в Подольске котлы сверхкритические делались в Подольске на совершенно «атомном» предприятии и имелись серьезные сомнения в том, что обслуживать их кто-то, «атомным» опытом не обладающий, сможет хотя бы относительно пристойно.

А на «отходах асфальтового производства» быстро рос «Опытный завод ВИАМ», так как авиационным химикам стало очень интересно схимичить что-то общественно полезное для авиации в промышленных масштабах. Поначалу Алексей Иванович инициативу ВИАМовцев постарался пригасить, но когда эти ребята показали ему, что можно сделать из обычного акрилонитрила, товарищ Шахурин добился-таки приказа товарища Берии о передаче нового химкомбината в ВИАМ в качестве «подсобного производства». И даже самые первые «продукты» московских авиахимиков дали результат, очень заметный не только в оборонке, но и в быту. Из капронового «брезента» можно делать прекрасные чехлы для авиатехники — но можно (при наличии определенной фантазии и нужных красителей) из него же делать и прочную ткань для обивки мягкой мебели. А из лавсана можно делать не только оплетку проводов для противотанковых управляемых ракет, но и плащи, куртки, прочую верхнюю (и довольно легкую, но прочную) одежду. Конечно, чтобы из продукции «опытного химкомбината» сделать ткань, нужны еще и станки, которые нитки сделают, станки, которые из ниток ткань соткут — но когда результат практически виден невооруженным взглядом, то все это возникает исключительно быстро. За деньги, но ведь любому уже понятно, что деньги эти не пропадут, а лишь «на время» изымутся из бюджета страны, причем на весьма короткое время…

Две трети оборудования для нового химкомбината делалось в Германии и в Австрии. Точнее, австрийцы изготовили все оборудование «текстильной» части комбината — от станков по изготовлению волокна до ткацкого оборудования. А германцы изготовили установки по производству капрона и лавсана. Еще поучаствовали в работе венгры: эти произвели несколько (полтора десятка) электрических генераторов — а вот крутить эти генераторы стали «списываемые из авиации моторы». Только не поршневые, как во время войны, а газотурбинные: оказывается, что двигатель НК-12 после того, как он свой срок на самолете отработает, можно немного починить — и он еще очень долго сможет крутить что-то на земле. Например, газовый насос на газоперекачивающее станции, или как раз электрический генератор.

Последняя идея очень вдохновила отдельных товарищей в ЦИАМе (в частности, товарища Люльку) — и там разработали двигатель вообще не авиационный. В принципе не авиацимонный, потому что он весил почти пятьдесят тонн — но он прекрасно мог крутить пятидесятимегаваттный электрогенератор, работая на обычном метане, которого при коксовании получалось довольно много. Пока в Экибастузе использовали списанные самолетные двигатели — потому что в ЦИАМе у Люльки двигатель был изготовлен всего один и ему предстояло пройти не самые быстрые испытания, но советское руководство работу Архипа Михайловича сразу же оценило, причем оценило достойной звания Героя социалистического труда…

Так что электричества в стране было много, много было вообще много чего — в том числе и интересных идей, воплощением которых занималось очень много людей. Людей тоже было много, ведь только «лишних колхозников» по прикидкам Госплана в стане было сильно за двадцать миллионов. Ну, миллиона два из них как-то задействовали «филиалы» предприятий ВПК, миллиона три расползлись по различным стройкам…

Но еще миллионов пятнадцать по сути дела «перебивались случайными заработками» в родных колхозах, и Пантелеймон Кондратьевич был этим очень сильно недоволен. И на очередном совещании вышел с простым предложением:

— Я думаю, что надо бы этих дармоедов к какому-нибудь полезному делу пристроить.

— Меня восхищает ваш творческий подход к вопросу, — съехидничал Лаврентий Павлович. — Никто в стране не догадывался, что дармоедов кормить накладно, и тут вы всем нам буквально глаза открыли!

— Это я еще не открыл, — довольно флегматично ответил товарищ Пономаренко. — Но ждать с открыванием не буду, так что давайте обсудим вот что: у нас в селе каждый год три миллиона школьников школы заканчивает, и поступило предложение — из Госплана поступило — для таких школьников на предприятиях ВПК — и я тут имею в виду филиалы — организовать учебные центры по типу ФЗУ. Если потом эти школьники в большинстве своем останутся в городах и займутся промышленным производством, то через десять лет проблема «лишних людей» на селе у нас рассосется.

— А учредить такие училища в армии? Ведь половина этих школьников — мальчишки, они мимо армии всяко не проскочат.

— А половина — девчонки. Вот тут в Госплане списочек подготовили, кому на какие специальности кого и где обучать, я на неделе по всем предприятиям его разошлю, а вы проследите…

— Проследить за чем? Чтобы директора эту бумажку прочитали?

— Обучать их будет нужно работе на станках и оборудовании, которых у нас пока почти и нет, и вот сосредоточиться на выпуске такого оборудования…

— А чем будет заниматься, скажем, минстанкострой?

— Здесь имеется в виде оборудование весьма сложное и высокотехнологичное, станкострой две трети их этого списка не то что не потянет, но даже не поймет, как это вообще изготовить можно. Ладно, по швейным машинам нам германские товарищи все потребности закрыть пообещали, кое-что мы уже договорились у итальянцев приобрести. Но вот все остальное… товарищ Якубовский считает, что иностранцам даже знать не следует о том, что мы это производить собираемся!

— Ну, с министром обороны спорить — идея так себе. Однако он должен понимать, что бесплатно такие программы не делаются…

— Лаврентий Павлович, Иван Игнатьевич об этом прекрасно знает, и Госплан программу финансирования вчерне подготовил. Но нам необходимо уже получить точные данные от конкретных предприятий по их возможностям производства по каждой их перечисленных позиций.

— Ну да, там все бросят и будут банкозакатывающие машины делать вместо ракет и самолетов…

— И кому вы это рассказываете? Девяносто процентов этих филиалов к основной производственной программе вообще отношения не имеют! Сейчас предприятия ВПК выпускают чуть больше сорока пяти процентов промышленных товаров бытового назначения, тридцать почти процентов продукции сельскохозяйственного машиностроения. И больше половины продукции станкостроения — так что, они не смогут эту непрофильную деятельность слегка увеличить? За государственный счет, между прочим…

— А людей селить…

— Именно поэтому и нужны данные по каждому предприятию: Госплан должен четко знать где, сколько и когда строить. И мы отдельно просим в эту работу головные предприятия вообще не вовлекать, поскольку самолеты, ракеты и… и бомбы нам нужны куда как больше, чем даже самые красивые плащи и самые удобные туфли. С ракетами-то у нас вроде проблем нет?

С ракетами особых проблем в СССР не было. А были проблемы совершенно рядовые, в чем-то даже традиционные. Практически такие же, как и в любой другой отрасли народного хозяйства: не всех всего сильно не хватало. Поэтому каждое ОКБ старалось выцарапать себе из бюджета денежек побольше, остальным оставив, соответственно, поменьше. Особенно на этот поприще старался себя обеспечить Сергей Павлович, причем старался, по мнению Михаила Кузьмича, используя крайне неправильные средства. То есть Янгель искренне считал, что Королев обещает то, что сделать — в обозначаемые сроки и с указанными затратами — невозможно в принципе.

А вот что сделать можно, он знал прекрасно. И в «соревновании» с товарищем Челомеем он одержал победу — по части баллистических ракет одержал. Подойдя в решению дилеммы «вес-прочность» с позиции несколько «консервативной», он сумел спроектировать боевую ракету (с тремя двигателями на первой ступени вместо четырех у Челомея), которая и летала несколько дальше, и бомбу помощнее могла поднять. Ну и стоила… на самом деле хоть немного, но все же дешевле стоила. Так что товарищ Неделин «исполнил обещание» и ракеты УР-200 и УР-300 с вооружения снял.

Ну снял — так снял, у Владимира Николаевича «внезапно» появилось сразу двенадцать «совершенно свободных» трехсоток — так что ему удалось сильно продвинуться в работах по программе «Алмаз». Пока Королев запускал свои «Востоки», демонстрируя миру «советский мирный космос», Челомей готовил уже свои орбитальные корабли. За шестьдесят третий и шестьдесят четвертый годы на «Востоках» в космос полетели семь космонавтов (из которых двое были вообще женщинами), а на «Рассветах» больше в космос никто не поднимался. То есть до декабря шестьдесят четвертого не поднимался, а в декабре с интервалом в две недели были запушены два пилотируемых корабля, причем каждый с тремя космонавтами.

Пресса про эти полеты упоминала вообще вскользь: мол, полетели сразу трое, вот какие молодцы советские инженеры! Еще немножко газеты поподнимали гордость советского народа за космические рекорды длительности полета (восемь суток и вообще две недели) — и, собственно, всё. А о том, чем все это время космонавты там занимались, описывалось короткой фразой «выполняли научные эксперименты».

Ну, выполнили, освоили «высокую науку». Поэтому в середине января, когда в космос поднялся следующий «Рассвет», только на третий день советские газеты сообщили о том, что корабль пристыковался к ранее выведенной научной станции «Алмаз», перешли в эту станцию — и опять занялись «научными экспериментами». Но и в самом-то деле, чем еще заниматься на научной станции?

Для УР-500 вывод «Алмаза» на орбиту стал уже двенадцатым подряд успешным полетом. А для товарища Неделина «Алмаз» стал поводом для того, чтобы верить обещаниям Владимира Николаевича практически абсолютно. Просто потому, что уже перовые снимки с орбиты, сделанные не автоматом, а человеком (хотя пока и переданные на Землю с помощью радио, в довольно низком разрешении) помогли столько нового и интересного у супостата увидеть!

— Одно жалко, сами пленки мы раз в месяц получать сможем, — немного, и с явно демонстрируемой улыбкой «попенял» Митрофан Иванович Челомею, разглядывая фотографии.

— Ну почему же? Я не насчет «жалко», а по поводу «через месяц».

— Спускать экипаж на Землю чтобы пораньше фотографии поглядеть — не самое умное решение. В конце-то концов они там сверху могут еще много интересного увидеть…

— А мы не будем спускать, мы, наоборот, поднимать будем, — хмыкнул Челомей. — На неделе Ильюшин туда поднимется, притащит на станцию несколько небольших спускаемых аппаратов. Человек в нем не поместится, а вот кассета с пленкой…

— Хм… А как он на станцию попадет? Или штатный экипаж отстыкуется?

— Корабль отстыкуется, у нас там манипулятор для этого установлен. «Рассвет» отстыкуют, отведут в сторону, другой «Рассвет» состыкуется, все груды передаст и домой отправится, а манипулятор старый корабль на место поставит. Все просто.

— Ну… да. А вы не думали над вариантом смены экипажей таким манером?

— Нет, не думали. Потому что на втором «Алмазе» мы просто два стыковочных узла ставим, так без таких танцев с бубном можно и корабли новые стыковать, и экипажи менять. А здесь — смысла нет, станция рассчитана на три месяца работы. Опытовый корабль…

— Опытовый? Ах да, вы же с моряками, от них нахватались всякого. И когда второй «Алмаз» нам ждать?

— Не раньше осени. У нас с носителями… некоторые трудности.

— С УР-500? Они же вроде в серии…

— На серийном заводе сейчас другую задачу решают. Глушко-то двигатель новый уже на стенд ставить собрался, а я, дурак, пообещал за три года после его испытаний…

— И кого думаете?

— Я не думаю кого. Они сами решают — и правильно делают. Моя задача — дать им машину.

— Дадите?

— А куда деваться-то? Тем более не я же ее делаю, а целое КБ. А там народ и умелый, и амбициозный.

— Какой народ?

— Выпендриваться любит. Но выпендриваться строго по делу.

— Как и вы сами. Но это же хорошо! Ладно, когда Ильюшин летит? Я домой вернуться успею или здесь пуск подождать?

Глава 29

Вообще-то изделие, наматывающее круги по земной орбите, орбитальной станцией не являлось и к программе «Алмаз» имело отношение несколько косвенное. Это был «макетный образец» того, что во внутренней документации именовалось аббревиатурой «БТК», что означало «большой транспортный корабль», и в программе «Алмаз» должно было работать в качестве грузовика, доставляющего на станцию различные грузы и топливо. Но сама станция была совершенно не готова, в Краснозаводске ее планировали доделать где-то к лету шестьдесят пятого года — но если появилась возможность провести испытания грузовика, то было бы глупо от этой возможности отказываться.

А «возможность» возникла после того, как американцы приняли программу создания своей орбитальной станции с индексом MOL (Militar Orbiting Laboratory), в задачи которой, как выяснили специально обученные товарищи, кроме обычной разведки еще и уничтожение «вражеских» (то есть советских) спутников на орбите. А у товарища Челомея были по этому поводу свои интересные идеи, и ему выделили средства для их «скорейшей реализации».

К тому же сам по себе «грузовик» тоже армии мог сослужить неплохую службу: в случае острой необходимости он мог летать и в пилотируемом режиме, причем сразу с шестью космонавтами, а система жизнеобеспечения была рассчитана на месяц полета с таким экипажем. Крайность же случая объяснялась тем, что исключительно «шустрая» УР-500 при выводе на орбиту создавала перегрузки в районе десяти «g», что накладывало на космонавтов серьезные ограничения по здоровью. Зато БТК имел приличный запас топлива и мог маневрировать на орбите, а установленная на борту пушка…

Вообще-то пушки предполагалось ставить на настоящие «Алмазы», но и с помощью БТК можно (и нужно!) было попробовать работу авиапушки в космосе. Для этого на орбиту было выведено даже несколько отстреливаемых от корабля мишеней — и космонавты нужные испытания уже провели (причем таким образом, чтобы снаряды после выстрела долго по космосу не носились, а быстренько падали на Землю). А что до стыковки со вторым кораблем…

На самом деле манипулятор предназначался совсем для другой цели: предусматривалась и стыковка двух БТК, и манипулятор должен был просто заменять «активный» блок стыковочного узла на «пассивный». Но конструктора все внимательно посчитали и решили, что и МТК (то есть малый транспортный корабль) он спокойно удержит, тем более второго стыковочного узла на орбиту просто не поднимали. Так что Владимир Сергеевич с БТК состыковался, перегрузил в «станцию» шесть маленьких спускаемых аппаратов, подлил «старшему брату» немного топлива и много химикатов для системы жизнеобеспечения — и спустя неделю благополучно вернулся на Землю. А «штатный экипаж» провел на орбите месяц и спустился на Землю только после того, как рядом со станцией завис — в ожидании, когда освободится стыковочный узел, еще один «Рассвет»…

Маршал Якубовский (звание Иван Игнатьевич получил вместе с должностью министра) лично приехал в Реутов — поскольку ему не очень понравилась текущая программа Челомея:

— Владимир Николаевич, почему вы не согласны с предложениями армии по развитию программы «Алмаз»?

— Я не могу сказать, что с этими предложениями я не согласен, но в текущих условиях мы просто не имеем возможности выполнять то, что вы от нас хотите. Во-первых, у нас осталось всего восемь УР-300, а МТК готовых вообще только три имеется. Если мы используем второй готовый экземпляр БТК в качестве новой станции, то у нас останется лишь пять ракет и ни одного пилотируемого корабля. Изготовить новые корабли мы, конечно, можем — но на это потребуется минимум год. А меньше чем через полтора года у нас будет готова настоящая станция, способная проработать на орбите почти год — и для нее нам понадобится минимум десять кораблей, в то время как мы физически не сможем изготовить за этот срок больше восьми. Опять же, нам понадобятся средства и на изготовление ракет…

— А поднимать их на ракете Королева? Или использовать его новый корабль для доставки экипажей? В Куйбышеве ведь эти ракеты уже серийно строятся, причем довольно быстро.

— Мы и сами можем ракеты строить быстро… если будет финансирование выделено. А насчет нового корабля Королева — у меня нет ни малейшей уверенности, что он будет к этому времени готов. Ивановский больше у Королева не работает, а тех, кто занимается новым кораблем, я просто не знаю — но знаю, что они уже на два года опаздывают против плановых сроков. А МТК на Р-7 поставить просто нельзя, они технически несовместимы.

— Кстати, а почему?

— Главным образом по топливу: на старте для Р-7 невозможно организовать заправку корабля нашим топливом. А еще «семерка» с третьей ступенью Косберга «Рассвет» просто не поднимет на нужную орбиту.

— Жаль, очень жаль…

— Да не расстраивайтесь так, Иван Игнатьевич, мы уже обогнали американцев лет на пять минимум, так что время довести все наши изделия до полностью рабочего состояния у нас имеется. Следующим летом поднимем новую станцию, с годик ее пообкатываем, все болячки исправим. К тому же как раз к этому времени и БТК доведем, а с ним можно будет подумать как срок службы станции довести лет до трех, а может и до пяти. Опять же, у Королева все же инженеры толковые, глядишь — и «семерку» доведут до приемлемого состояния.

— Возможно… но вам-то какая с того корысть? У вас же свой носитель имеется.

— Честно? У меня ракета сугубо военная, под военных же летчиков…

— И какая принципиальная разница?

— Не очень большая, но все же важная. Королев прав в одном: летать человеку на гептиле сильно опаснее, чем на керосине. У меня в МТК садятся военные летчики, у которых работа такая: жизнью при каждом вылете рисковать. Пока другой ракеты нет, они рискуют — но если риск получится существенно сократить, то не воспользоваться этим — настоящее преступление. Сейчас мы именно рискуем — просто потому, что иначе бежать впереди американцев не получается. Не получилось пока — но это не значит, что мы должны и дальше так рисковать. Ведь космос — это не только оборона…

— Но и наступление. Как, кстати, у вас двигается программа по тяжелой станции?

— Пока никак: тяжелая станция — это проект следующего десятилетия. А сейчас… Валентин Петрович превзошел не только всех американцев с французами и британцами, вместе взятых, он выше собственной головы прыгнуть смог: он на стенде свой РД-270 уже трижды прогнал по полной полетной программе. Два двигателя прогнал и пять прогнал дважды. Сейчас товарищи Пономаренко и Патоличев подписал постановление о передаче двигателя в серийное производство…

— И кто его изготавливать будет? Опять Пермь?

— У меня лично в пермякам претензий нет, за пятнадцать пусков «пятисотки» никаких проблем с двигателями…

— А при первом пуске ракета просто так упала?

— Вы не поверите: там один токарь решил, что слишком уж слабенький болт на ракету ставится, и сумел-таки изготовить пироболт, который выдерживает взрыв пиропатрона на разваливаясь… Кулибин хренов. Кстати, действительно Кулибин: его Мясищев от тюрьмы спас, сейчас он эту конструкцию пустотелого болта в своей новой машине решил применить.

— А что в болте можно нового-то придумать, если размер и резьба уже заданы?

— Режим термообработки. Ну да ладно, с той проблемой быстро разобрались, теперь «пятисотки» грузы таскают относительно стабильно. Так что, думаю, мою позицию по программе я донес, надеюсь и вы не захотите из штанов выпрыгивать чтобы через год с голым задом не остаться.

— Сколько, по вашим расчетам, потребуется еще «трехсоток»? В расчете на то, что в Подлипках все же и корабль, и ракету доведут… когда-то?

— Я бы на следующие три года запланировал по одной в месяц. Ну и ­ для ровного счета исключительно — две на случай аварий и год на случай задержек в Подлипках.

— Средства вы получите, и на корабли — тоже. По остальным вопросам обращайтесь к своему министру или непосредственно к Лаврентию Павловичу. А нынешний «Алмаз» как-нибудь можно еще на одну экспедицию растянуть?

Однако обращаться к Лаврентию Павловичу Челомею не пришлось: товарищ Берия внезапно вышел на пенсию. Активная деятельность в процессе реализации спецпроекта изрядно подкосила его здоровье, а еще он сильно перепсиховал, когда узнал о закрытом постановлении ЦК и Президиума Верховного совета о правоприменительной практике закона о поддержке материнства — и медицина выдала однозначный диагноз: гарантированная встреча с Иосифом Виссарионовичем в течение полугода. А отложить эту «встречу» возможно лишь в случае, если немедленно прекратить работу на износ и заняться тихим отдыхом на природе. Причем в любом случае работа как таковая исключалась — и Лаврентий Павлович отправился на свою дачу в пригороде Тбилиси. А Председателем Комиссии ВПК стал (вынужденно, поскольку другого человека с должным опытом не нашлось) Николай Семенович Патоличев (по совместительству, никто его с поста Генсека КПСС освобождать не стал).

Что же до правоприменительной практике, то с ней было все — даже по мнению Лаврентия Павловича — честно, но товарищ Берия считал, что она может вызвать ненужные «волнения в народе». Потому что практика была простой: средств на всех матерей в стране все же не хватало, и «пряники» раздавались по республикам в соответствии с людскими потерями в прошедшей войне, причем с «корректировкой» на число предателей, активно сотрудничающих в фашистами. И получилось так, что быстрее всего «блага» получали в Белоруссии и Туве, затем — относительно численности населения — в Осетии (а остальную Грузию это не затронуло практически никак) и в России. Еще довольно прилично закон «охватывал» Узбекистан, в меньшей степени Азербайджан и Казахстан — а вот в Армении теперь «по закону» «материнских благ» вообще никому не полагалось. Анастас Иванович по этому поводу даже скандал в ЦК закатил (из-за которого Берия обо всем и узнал — просто раньше ему времени не хватало в закон вникнуть), но статистика — наука серьезная, Микояну быстро объяснили, что сотни тысяч армян, геройски воевавших, почему-то практически поголовно родились не в Армении — и именно из-за этого в Азербайджане, уроженцами которого были проставленные армянские военачальники, народу блага положены — а благодаря более чем двадцати тысячам уроженцев Армении, состоящих в Армянском легионе вермахта, армянам пока блага будут даваться уже после того, как все остальные женщины в СССР положенное по закону получат в полной мере.

Его вопли о том, что «азербайджанцев в вермахте было вдвое больше» были отметены тем печальным фактом, что армянский легион был сформирован именно из предателей — бывших военнослужащих Красной армии, а азербайджанский — просто из врагов которые из СССР после революции уехали. А «наказываются» республики и области не по национальности врагов, а именно по числу предателей…

Примерно такой же «облом» получили и жители прибалтийских республик, но там хотя бы «блага» получали переезжающие туда представители других республик, а на Украине первый секретарь республиканского ЦК Брежнев своей властью (которой у него все же для этого хватило — то есть хватило на то, чтобы вопрос утрясти с Патоличевым) «материнские блага» просто исключил для тех, у кого близкие родственники были замазаны сотрудничеством с фашистами. Но и без этого там на получение «благ» очередь получилась на много лет: республиканская квота по результатам статистических проверок оказалась довольно скромной.

К тому же «Брежневская инициатива» тоже была узаконена в остальных республиках — и теперь члены семей ветеранов войны (а тем более — члены семей на войне погибших) все преференции получали в первую очередь, а если в семье были предатели и коллаборационисты, то таким «подарков» не доставалось в принципе. С некоторыми «изъятиями»: если такие преступники имелись лишь в третьем поколении, а два последующих ни в каком криминале замечены не были, то такие женщины дополнительными благами пользовались на общих основаниях — и, в целом, население СССР сочло подобный подход «честным».

Кроме того, вопреки опасениям Берии, никаких особых «волнений» эта практика не вызвала, так как чаще всего люди просто не знали, что «в других местах очередь гораздо быстрее движется». Да и народ как правило просто был не в состоянии достаточно «обобщить» информацию по всей стране — а то, что «в соседнем городе квартиру сразу дают» люди объясняли тем, что «в соседнем городе» просто начальство больше старалось или даже (это реально на границе России и Казахстана было) тем, что «на том берегу дома строить проще».

А еще тем, что «жилье-то строится из республиканского бюджета» — и стихийно возникали сообщества, стремящиеся к «перемещению» в соседнюю республику. Причем в Казахстане движение за воссоздание Казахской автономной республики стало вдруг очень массовым. А уж на севере Украины желающих «присоединиться к Белоруссии» появилось невероятно много…

Перед отъездом Лаврентия Павловича в Грузию с ним на эту тему Николай Семенович поговорил — на маленьком «банкете», устроенном в связи с награждением Берии орденом Ленина «за огромный вклад в обороноспособность Советского Союза», и рассказал ему о своих резонах издания этого указа:

— Сейчас из заключения выходит или уже вышли полтора миллиона предателей, примерно вдвое больше предателей потенциальных затаились и приготовились всячески стране гадить. ПО мелочи в основном, но мелочей может накопиться слишком много. А с этим правоприменением… молодежь из мест скопления мерзавцев постарается выехать, рассеется среди нормальных людей — и не сможет собираться в банды и просто антисоветские группы. Да и их дети окажутся в нормальном окружении, подонкам будет гораздо труднее из своих детей таких же подонков выращивать. Кроме того, без такой государственной поддержки они и размножаться будут гораздо меньше, так что нашим детям жить в СССР будет гораздо легче. Но главное не это…

— А что вы считаете главным?

— А главное здесь то, что каждый советский человек будет знать: даже если он погибнет, защищая Родину, страна позаботится и о его детях, и о внуках. И его потомки будут поколениями вспоминать его с благодарностью. А предатель — он так же на поколение, хотя и на одно, предаст и свою семью, а члены такой семьи тоже будут твердо знать: любое преступление перенесет проклятие предка на следующее поколение. То, что мы его ограничили лишь детьми, заставит этих детей — в заботе уже о своих детях — верно служить Родине. И это, поверь, сильно нам облегчит идеологическую работу в республиках.

— Боюсь, что народы в республиках озлобятся, особенно армяне и прибалты. Ведь, получается, что предавали некоторые, а мы наказываем всех, причем по национальному признаку.

— И вот это — ваше глубочайшее заблуждение, от которого следует избавляться. Во-первых, мы никого не наказываем, тем более по национальному признаку. Мы всего лишь отдаем дань уважения тем, кто воевал и тем более погиб на нашу с вами Родину, через потомков чаще всего, к сожалению, но уж так получилось. Не наказываем кого-то, а кого-то вознаграждаем — а это разница принципиальная.

— Но наказываются, по сути, народы. Хотя вы и говорите, что они всего лишь «не вознаграждаются», однако суть не меняется. В глазах людей это так выглядит…

— А вы считаете, что предатели — они в чистом поле сами народились? Они, между прочим, выросли в окружении других людей, своих соплеменников, которые, как выясняется, такое поведение не считали предосудительным и преступным — и вот теперь наша задача, задача партии в первую очередь, подобные идеи устранить и, если хотите, перевоспитать эти народы. Ребенка нахулиганевшего и в угол поставить часто полезно, сладкого лишить — вот мы их сладкого и лишаем. Не порем ремнем, а всего лишь печенья им не даем… незаслуженного. Но при этом оставляем возможность — каждому человеку персонально и народу в целом — печенья к чаю заслужить и получить.

— Как бы это не привело к попыткам республик вообще из состава Союза выйти…

— А вот это у них уже не получится. В принципе не получится…

Шестьдесят пятый год принес миру много нового и интересного. Во-первых, американцы все же успешно допилили свою ракету «Титан-2» и приступили к массовой отправке астронавтов в космос. Всячески обещая «скоро обогнать русских в космосе». Пока с обгоном получалось слабовато, но в целом янки свою программу выполняли успешно: уже и в открытый космос повыходить успели, и… То есть стыковку янки отработать все же не успели, хотя и очень старались, однако в четвертом полете по программе «Джемини» у них «что-то пошло не так». То есть «не так» повела себя стыковочная мишень, поэтому еще не реальная стыковка, а хотя бы ее имитация была перенесена на пятый (последний в этом году) полет и по этому поводу Мстислав Всеволодович с некоторой тревогой доложил Николаю Семеновичу:

— Американцы уже достигли существенных успехов, по сути они за два года прошли путь, на который нам потребовалось пять лет. А сейчас, по докладам наших товарищей, у них уже готовится к испытаниям носитель на базе «Титана», который на орбиту сможет поднимать нагрузку до четырнадцати тонн в комплектации с двумя ускорителями и, по некоторым данным, свыше двадцати одной тонны с четырьмя ускорителями. Сейчас, как стало известно из тех же источников, Мартин-Мариетта получили не менее двух миллиардов долларов на изготовление двух десятков таких носителей к шестьдесят восьмому году, так что они уже через три года получат возможность отправки экспедиции на Луну. И вероятность успеха такой экспедиции мы оцениваем достаточно высоко…

— А сколько ракет потребуется для такой экспедиции?

— ПО тем сведениям, которые нам доступны, американцы рассчитывают, что потребуется четыре непилотируемых запуска «Титана-3» и два или три ­ пилотируемых для выполнения всех необходимых операций по стыковке. И еще один пилотируемый полет собственно на Луну.

— А у нас все это должно происходить гораздо проще…

— Не уверен. То есть я совершенно не уверен, что Сергей Павлович окажется в состоянии за три года подготовить свою лунную ракету. Он с разработкой пилотируемого корабля задержался на четыре года по сравнению с собственными же обещаниями…

— Мне кажется, Мстислав Всеволодович, что вам не стоит беспокоиться о проблемах, на решение которых вы повлиять не можете.

— Приходится беспокоиться, к сожалению я просто убежден, что запланированная Королевым программа… испытаний обречена на провал. Запускать ракету без детальной отработки ступеней на стенде…

— В этом вы совершенно правы. Поэтому мы сейчас поручим Сергею Павловичу провести такую отработку…

— Но стенда, на котором ее можно провести, вообще не существует!

— Вот пусть он пока созданием стенда и занимается. Мы, страна, не может просто так выкидывать в небо миллиарды…

Страна в небо миллиарды не выкидывала и даже не собиралась выкидывать туда многие миллионы — но эти миллионы в небо взлетали и приносили Советскому Союзу ощутимую пользу. Иногда совершенно «виртуальную» — как, например, взлетевший в небо осенью шестьдесят пятого новый бомбардировщик Дмитрия Сергеевича Маркова. То есть «взлетал» этот самолет уже почти четыре года, а осенью шестьдесят пятого машину окончательно приняли на вооружение под названием «Пе-22» — поскольку Казанское авиапредприятие получило имя прославленного конструктора. Правда, сам Владимир Михайлович против такого названия сильно возражал, но его мнение «проигнорировали», причем, как высказался в Казани на торжественном собрании, посвященном этому событию товарищ Патоличев, «работники завода, как нынешние, так и будущие, станут гордиться тем, что им посчастливилось ступать по тем же дорожкам, цехам и коридорам, по которым ходил выдающийся авиаконструктор, чьи самолеты внесли неоценимый вклад в нашу победу над фашизмом». А самому Петлякову Патоличев чуть позже сказал:

— Ваша фамилия — это уже не ваша собственность, а достояние всей страны. Иосиф Виссарионович часто повторял, что сам он — не Сталин, а Джугашвили, а Сталин — это тот, кто изображен на портрете, и этих двоих путать не надо. Так и Владимира Михайловича Петлякова мы не будем путать с авиаконструктором Петляковым: вы — выдающийся инженер, а он — символ нашей авиационной мощи. Надеюсь, вы согласитесь с таким положением дел. Кстати, Лаврентий Павлович хочет пригласить Владимира Михайловича к себе в Грузию, он предлагает рядом со своим домом в окрестностях Тбилиси и вам дом выстроить. По его же проекту, себе-то он дом очень красивый построил.

— Передайте ему при случае мое спасибо, но я откажусь: у меня под Зеленодольском уже прекрасная дача, причем деревянная — а у Берии все из камня, мне такие дома не особо нравятся… для жизни пенсионера не нравятся. Опять же, у меня и Дмитрий Сергеевич в соседях, мы с ним по выходным часто встречаемся, о самолетах разговариваем… так что я уж лучше здесь поживу.

После предновогоднего совещания Комиссии ВПК два министра — Шахурин и Хруничев — запершись в кабинете с генералом Каманиным и маршалом Неделиным за рюмкой коньяка обсуждали проблемы космической отрасли. И Михаил Васильевич пожаловался Алексею Ивановичу:

— Хорошо тебе живется: у тебя Челомей, который по факту всем космосом заправляет.

— Королев же заправляет!

— Ну да, после того, как его в шестьдесят первом отстранили, причем единодушным голосованием, от должности председателя совета Главных конструкторов, он только пыль в глаза руководству пускает.

— Кстати, я до сих пор понять не могу: а за что его не переизбрали-то?

— Ну, как тебе сказать? Королев — у него фантазия богатая, он идеи в народ бросает… то есть идеи-то он выдает, но вот воплощать их… раньше я считал, что он организатор хороший, хотя как конструктор он слабоват, но теперь и в роли организатора я его уже не вижу. Челомей — он тоже идеями богат, то каждую свою идею он сначала глубоко продумывает, потом людей подбирает, которые идею воплощать будут — и за людьми этими лично следит, помощь оказывает, короче, каждый проект лично ведет. И все у него получается. А Королев — он свою идею в верхах проталкивает, а затем ему на тех, кто ее старается воплотить, просто плевать: он сильно занят, новую идею выдумывает. Ту же «Семерку» у него Козлов с начала и до конца разрабатывал — но когда выяснилось, что ракета взлететь вообще не сможет, он же и пальцем не пошевелил! И если бы не Лебедев, который старт придумал и посоветовал Дмитрию Ильичу ракету не ставить, а подвешивать, то хрен бы сейчас у нас была эта ракета. И без Гаспаряна, без Легостаева… у меня иногда складывается впечатление, что Сергей Павлович часто вообще не представляет, что в его КБ творится и кто там чем занимается. Сыромятников, например, полтора года на твоего Челомея работал… то есть и для ОКБ он работу сделал исключительно важную — но само Королев, похоже, об этом не знал и сейчас новые его корабли переделывать приходится.

— А Комаров на чем полетел?

— На непеределанном, и теперь еще минимум год у Королева никто не полетит: Сыромятников гениальный стыковочный узел разработал, но чтобы его на корабль воткнуть, там поработать придется солидно. А у Челомея этот узел уже в работе, он и на МТК, и на БТК, и на «Алмазе» уже ставится штатно! До смешного дошло: на «Союзы» стыковочные узлы из Реутова везут!

— Ну так у Владимира Николаевича производственная база получше.

— А посему? Потому что военные — вон, Митрофан Иванович подтвердит — в Челомея деньги вкладывают, а в Королева нет!

— Военные в Янгеля тоже вкладывают, причем как бы не побольше, и в Макеева…

— По той же самой причине: И Михаил Кузьмич, и Виктор Петрович свои проекты лично ведут с начала и до конца — и у них все получается. Потому что они — лично причем — за каждую гайку в своей машине ответить готовы, и — что немаловажно — за каждого слесаря на сборке изделия. Как и Козлов, и Митрофан Иванович в Куйбышев лишнюю копейку отправить не пожалеет, если это доля дела нужно. Потому что знает: за эту копейку Дмитрий Ильич тоже ответит…

— Не поэтому, — Неделин, слегка пригубив коньяк, решил высказать свое мнение, — точнее, не только поэтому. Эти конструктора, хоть и разными задачами занимаются, но занимаются обороной страны, и им на личные амбиции плевать. Ладно, давайте за новые достижения в новом году. А ты, Николай Петрович, сказать что хочешь? Тут все свои, не стесняйся!

— Сказать… я вот что не понимаю: у нас прекрасный отряд космонавтов в великолепной подготовкой в очереди на полеты сидят, а ваш этот Владимир Николаевич одних и тех же в который раз уже в космос отправляет. У него что, людей нехватка? Так мы бы поделились…

— А, это тебя беспокоит… твои герои не подойдут.

— Это почему?

— Митрофан Иванович, у Каманина допуск-то есть?

— Есть.

— Тогда сам смотри: при аварии на промежуточном старте им придется неделю провести в бочке в половину «Востока», а потом садиться… я уж не знаю даже как. И сейчас врачи, что его отряд ведут, выбирают из всей его команды тех, кто такое выдержать сможет. А на Земле выбрать не получается…

— Но ведь можно и из моих выбирать…

— Нельзя. По куче причин, и я даже перечислять их не стану, — Митрофан Иванович при этих словах недовольно сморщился. — Скажу лишь об одной: требуется летчик-испытатель первого класса, и этого уже достаточно.

— Ну… да. А почему о программе даже Келдыш не знает?

— Келдыш знает. Только он считает, что вероятность успеха близка к нулю, и возможные причина провала очень подробно разъяснил, там хрен поспоришь.

— А почему…

— А Владимир Николаевич все эти причина внимательно изучил, на каждую свой болт оригинальной конструкции придумал… Все идет по плану, но планы эти мы публиковать до времени не станем. Мы же не американцы какие? Нам не… как это у них… не паблисити нужна, а… черт, слово забыл…

— Просперити, — хмыкнул Хруничев. — И я присоединяюсь к Митрофану Ивановичу: давайте поднимем за наши успехи в будущем году. За гарантированные успехи!

Глава 30

С гарантированными успехами все было прекрасно. А с негарантированными — несколько сложнее. За первую половину шестьдесят шестого года было произведено четырнадцать пусков «семерки» со спутниками «Заря», и два пуска были аварийными. Не по вине ракеты: один спутник не вышел на орбиту из-за сбоя в управляющей вычислительной системы, просто не запустившей двигатель третьей ступени, а один — спутник просто не сошел с орбиты из-за отказа тормозной системы. Зато два пуска «Союза» (оба в беспилотном варианте) прошли без сучка, без задоринки. Больше того, корабли в автоматическом режиме даже состыковались (а потом расстыковались) и оба приземлились «в заданном районе». По крайней мере ТАСС так и сообщил, а то, что у одного корабля кто-то «задал» этот район в глухой сибирской тайге — это вообще не считается. Более того, Сергей Павлович даже это постарался подать Патоличеву как успех — ведь несмотря на отказ автоматики операторы ЦУПа сумели с проблемой справиться с корабль все же посадить на советской территории.

Правда и тут предсказание Хруничева оказалось верным: пилотируемые полеты «Союзов» даже после такого «успеха» производить Николай Семенович запретил, до тех пор запретил, пока четыре подряд беспилотных полета не пройдут без единого сбоя. Но такое запрещать ему было легко: МТК Челомея летали как раз без сбоев (хотя все еще и не были способны стыковаться в автоматическом режиме) и американцы Советский Союз пока что догнать были не в состоянии. Даже по длительности полетов, хотя МТК все еще имел ограничение на семь суток «автономки», а янки на «Джемини» летали (еще в прошлом году) две недели. Зато у Челомеевского корабля была осень специфическая опция, о которой не то что американцы — даже большинство занимающихся космосом «вплотную» специалистов в СССР не подозревали. Просто пока эта опция оказывалась невостребованной…

Десятого июня, как Владимир Николаевич и обещал, УР-500 с новой третьей ступенью подняла на орбиту новенькую орбитальную станцию «Алмаз» (обозначенную в новостях как «Алмаз-2, хотя это был первый именно 'Алмаз» как таковой). А спустя неделю на станцию прибыл первый ее экипаж из трех человек. Они там проработали ровно три недели, благополучно приземлились — а вот следующий экипаж на станцию не полетел: сто-то там в космосе сломалось и станция просто перестала отвечать на сигналы с земли. То есть не то, чтобы совсем перестала, команды на выполнение маневров она выполняла — но, во-первых, об этом на Земле узнавали просто разглядывая станцию в телескопы, а во-вторых на Землю вообще перестала поступать хоть какая-то телеметрия.

Первую идею, высказанную Митрофаном Ивановичем на собранном по этому поводу совещании, Владимир Николаевич отверг сходу:

— У нас на станции четыре передатчика установлены, причем вообще в разных углах, и если бы один сгорел, то три других… ну хотя бы один из трех оставшихся хоть что-то, да передал бы. А командный блок — он же команды принимает и выполняет, но подтверждения мы от него не получаем. А он, между прочим, состоит из приемопередатчика и наполовину сломаться не может: или сгорает полностью, или полностью работает!

— Ну так не работает же!

— У нас есть одна относительно непротиворечивая гипотеза, — высказался присутствующий на совещании один из конструкторов станции, — там антенные кабели от всех передатчиков проходят примерно в одном месте, и если по какой-то причине, например от удара метеорита, или от пожара…

— Но станция-то сигналы от нас принимает!

— Не противоречит. У нас пятикиловаттный передатчик, на обрывок провода в пару сантиметров сигнал прекрасно ловится. А вот мы с такого обрывка сигнал просто не почувствуем.

— То есть нужно лететь и чинить антенный блок?

— Нет. Если здесь замыкание, то велики шансы полностью посадить аккумуляторы, станция замерзнет и она вообще перестанет реагировать на команды. Пока она откликается, ее надо с орбиты сводить, потому что если она упадет у американцев и они найдут несгоревшие остатки пушки…

— Владимир Николаевич, я приказываю станцию немедленно топить! — не задумываясь даже на лишнюю секунду приказал Неделин. — Когда ЦУП сможет дать команду на спуск станции с орбиты?

— Примерно… черед пятнадцать минут, она как раз в Тихий океан рухнет.

— Давайте, валите ее.

— Двести миллионов…

— Мы вам выделим средства на постройку новой. Но ведь у вас же есть еще одна в запасе? Или даже не одна?

Скомандовать — это дело простое (ну, если не учитывать того, что маршал Неделин взял на себя ответственность за потерю станции ценой в двести миллионов рублей, или почти сорок миллионов долларов по текущему курсу). А вот исполнить команду бывает непросто. Сначала станции выдали команду на смену ориентации, затем — через два витка, просто раньше не вышло — с помощью телескопа убедились, что команда прошла и нужную ориентацию станция выставила. Но после этого «Алмаз» вышел из зоны прямой радиовидимости, почти на шесть часов вышел…

Снова пришлось проверять, что станция ориентацию не потеряла — и только потом ушла команда на включение тормозных двигателей. А дальше — оставалось только ждать, ведь ни у кого не было уверенности в том, что команда прошла и двигатели вовремя включатся. Но в этот раз все обошлось и «Алмаз» упал в океан, причем падение даже удалось заметить с высланного в ожидаемый район падения М-4…

Ну а затем ожидаемо начался «разбор полетов». Серьезный такой разбор, потому что на станцию военные возложили определенные надежды, которые «не оправдались» — а вторая станция, ожидаемая (военными) осенью, оказалась совершенно не готова. Просто у Владимира Николаевича родилась новая идея, которую на практически готовой станции стали воплощать — но Якубовский этим решением Челомея возмутился и решил… Что решил министр обороны, было не совсем понятно: в любом случае по плану очередную станцию собирались запустить в конце следующей весны и все в ОКБ-51 искренне считали, что времени на доработку у них достаточно.

— Откровенно говоря, я не совсем понимаю, — попытался объяснить свою позицию Владимир Николаевич, — какие претензии Министерство обороны имеет к нашему ОКБ. Да, произошла авария, и все мы, включая комиссию под руководством Митрофана Ивановича, сейчас уже практически убеждены, что она произошла из-за внешнего воздействия.

— Интересно, а кто это внешне так повоздействовал? — кипятился маршал, — марсиане на станцию напали? Или американцы?

— Скорее всего мы сами на станцию и напали. У Мстислава Всеволодовича его математики произвели расчеты, которые говорят о том, что наиболее вероятно станция столкнулась со снарядом, который был отстрелен из бортовой пушки. Конечно, мы… экипаж старался произвести стрельбу так, чтобы снаряд очень быстро сгорел в атмосфере, однако… в общем, сейчас, по словам астрономов, период «холодного солнца» и верхние слои атмосферы несколько опустились, поэтому торможение снаряда могло оказаться гораздо слабее расчетного — а орбита снаряда после выстрела всегда пересекает орбиту стрелявшего корабля.

— И вы этому верите? Что станция могла выстрелить по себе?

— Согласно представленным расчетам вероятность этого составляет порядка одной тысячной, а с даты стрельбы станция накрутила уже более двухсот оборотов, так что шанс получается весьма высок.

— И что же, значит применение пушек в космосе было ошибочным решением?

— Нет, это всего лишь значит, что при стрельбе нужно использовать другие позиции относительно мишени, этот вопрос уже проработан. Более того, нами уже внесены соответствующие изменения в программу бортового управляющего комплекса. И, собственно, отладка системы управления после внесения изменений и не позволяет нам немедленно подготовить следующую станцию к запуску. Но в плановые сроки…

Накал страстей после этого сообщения Челомея несколько угас и все остальные вопросы относительно дальнейших работ по «Алмазу» обсуждались довольно спокойно. А когда мероприятие закончилось и народ стал расходиться, Неделин подошел к Челомею и тихо сказал:

— Ты уж извини, Владимир Николаевич, получается, что подставил я тебя под раздачу.

— Никто никого не подставлял, просто произошла авария.

— Ну… да. Но, честно говоря, не ожидал я, что в космосе стрелять — это так опасно.

— Если говоря совсем уж честно, — улыбнулся Челомей, — то у Келдыша программисты что-то напутали. Мы ведь тоже вероятность такого события у себя просчитали, и получается что-то в районе одной десятимиллионной процента. Проще говоря, если из пушки отстрелять десять миллионов снарядов, то с вероятностью в один процент в течение годового полета один снаряд сможет станцию достать.

— А… а что же в станцию-то попало? Действительно метеорит шальной что ли?

— Лично я в шальные метеориты не верю…

— Значит американцы?

— Нет, слесарь Вася с кривыми ручками. Там действительно все антенные кабели рядом идут — они же к штанге, на которой антенны закреплены, и направляются. Ребята проверили, если при прокладке не очень аккуратно сработать, то есть шанс изоляцию повредить, закоротить экран на корпус — а там же частоты приличные, нагреваться кабели будут сильно… этот вариант на стенде проверили. Уверенности, конечно, что причина в этом у нас нет, но береженого… Уже доработали и кабель-канал, и способ прокладки кабелей поменяли, так что повторение аварии практически исключено. А заодно и второй комплект антенн на другой стороне станции ставим.

— Из-за этого такая задержка?

— Нет. Запускать станцию ценой в двести миллионов для двух экспедиций общей длительностью в шесть недель — просто глупо. У нас же есть уже отработанный БТК, на котором на станцию все необходимое подвезти можно — но с одним узлом стыковки груз просто некому разгружать будет. Так что сейчас на другой конец станции второй стыковочный ставится.

— Это так долго?

— Узел дорабатывать тоже приходится, ведь через него теперь и топливо в баки станции переливать нужно будет.

— А сами космонавты не смогут?

— Ох, Митрофан Иванович… там такая химия, что если пара миллиграммов паров попадет внутрь станции, то экипажи туда можно и не отправлять, их дешевле будет на Земле расстрелять.

— Понятно…но вы успеете до следующей весны?

— Будем стараться.

— Вы это, посильнее старайтесь. Королев под это дело пробил свою программу орбитальной станции, уже ее в Подлипках строить начал. Станция, конечно, твоей не чета, я проект посмотрел, там он обещает в семь тонн уложиться. А потом ее уже в космосе достраивать: предлагает орбитальные отсеки «Союзов» на станции оставлять как дополнительные модули.

— Что-то вроде четок собирать на орбите хочет?

— Нет, у него к первому модулю станции сначала пристыкуется шарик такой с шестью стыковочными узлами, и вот к ним… Я вам передам документ по проекту.

— А идея-то интересная, надо будет с Королевым ее обсудить.

— Будет он с тобой разговаривать…

— Королев — человек вполне разумный, прекрасно понимает, что вдвоем мы сможем сделать гораздо больше, чем по отдельности. Стыковочные узлы он с моего завода получает, и считает, что это правильно. А я с ним обсужу, как этот «шарик» сделать, чтобы он и для «Алмаза» годился…

Французы запустили свой третий спутник — на этот раз совсем уже крошечный, но на более высокую орбиту чем первые два, и на этом, похоже, успокоились. По крайней мере разрабатывать ракету, существенно превосходящую первую свою версию «Фау-2» они не стали, и даже второй такой же спутник, лежащий на складе своего центра космических исследований, запускать не стали: им финансирование очень серьезно урезали так что даже на еще одну ракету денег не хватило.

А янки денег совсем не жалели: весной они запустили «Титан-3» с двумя пятисегментными ускорителями и вытащили на орбиту двенадцатитонный груз (просто бак с водой), а в ноябре уже с четырьмя семисегментными ускорителями и подняли на орбиту «какую-то полезную нагрузку» с массой, как сообщали «источники, близкие к осведомленным» в районе двадцати тонн. Правда, что за «полезная нагрузка» была выведена, уточнить не удалось — да и упала это «нагрузка» уже через неделю, поскольку орбита была слишком низкая. Тем не менее шуму этот пуск в руководстве СССР наделал много, и Челомея — теперь уже вместе с Королевым — вызвали в Кремль. Сергей Павлович там начал объяснять про то, что «лунная программа недостаточно финансируется», еще что-то про нерадивых смежников, которые сроки поставок срывают. А Владимир Николаевич просто поинтересовался:

— Ну, сделали американцы что-то похожее на УР-500, по мощности похожее — правда, как нам сообщают, раз в пять дороже. Я могу по этому поводу лишь предложить получше профинансировать товарища Надирадзе.

— А это почему? — очень удивился такому повороту разговора Алексей Иванович. Удивился, так как Московский институт теплотехники никакого отношения к МАП не имел, а МОМ и МАП вообще-то «из одной кормушки питались».

— Это потому, что американцы, прицепив к заурядной, в общем-то, ракете пороховые ускорители сумели увеличить забрасываемый вес с трех тонн до двадцати. Если Александр Давидович сделает что-то похожее, то орбитальный вариант носителя Янгеля тоже при необходимости двадцать тонн поднять сможет. А в баллистическом варианте он и нашу царь-бомбу на порог Белого дома положить сможет.

— Неожиданное предложение, — хмыкнул Николай Семенович, — но интересное. Однако сейчас мы имеем то, что имеем, и американцы, переименовав свою станцию из Militer в Manned — чтобы общественность не беспокоить — уже могут ее вытащить на орбиту. Причем вытащить довольно скоро. А у нас…

— Они могли ее вытащить еще год назад, но что-то не вытаскивают, — спокойно ответил Владимир Николаевич. — Потому что у них программа заточена на полет к Луне, и на орбитальную станцию они просто денег не выделяют.

— А мы выделяем, и где эта станция?

— В цеху стоит, достраивается. И достраивается без спешки: мы один раз уже поспешили и в результате умылись грязью. Поэтому станцию мы запустим в запланированные сроки, а затем… мы тут с Сергеем Павловичем обсудили кое-какие вопросы, пришли к выводу, что при совместной работе срок службы такой станции мы сможем довести сначала лет до трех, а чуть позже вообще сделать неограниченным, и документы по запуску этого проекта уже в министерства нами поданы. Но, повторю, этот вопрос не особо спешный, а вот по лунной программе… Не то, чтобы нам так уж приспичило на Луну слетать, но американцев в этом умыть было бы интересно. И, кстати, довольно недорого: я же уже сказал, что УР-500 впятеро дешевле американского Титана. И если мы выделим определенные ресурсы Сергею Павловичу для окончательной отладки его корабля…

— А почему вы столь упорно стараетесь обеспечить финансирование ваших… скажем, конкурентов?

— Потому что… у нас же не конкуренция, как у капиталистов, мы одно дело делаем, просто каждый делает то, что умеет делать лучше других. А я предложения озвучиваю потому что товарищи меня избрали председателем Совета главных конструкторов, так что для других деньги просить — это вообще моя обязанность. Но вы не беспокойтесь, себя я тоже не забываю, просто мне пока средств на программы моего ОКБ хватает.

— Понятно, а для Королева вы что просите?

— Сейчас — семь носителей для окончательной доводки пилотируемых кораблей, еще один или два для уже пилотируемых полетов — это до следующего лета. Если Сергей Павлович успеет изготовить специальный модуль для нового ДОСа, еще одну…

— ДОС? Это что еще такое?

— Долговременная орбитальная станция. Я же вроде упомянул, что мы намерены срок службы станции довести до нескольких лет.

— Итого десять ракет по двадцать почти миллионов…

— Если орбитальная станция прослужит хотя бы полгода, то эти средства уже окупятся, — флегматично заметил Пантелеймон Кондратьевич. — Ракеты, как я понимаю, у нас уже есть, даже если Козлов в Куйбышеве планы завалит, то разве что пару запусков «Зари» отложить придется… терпимо.

— «Зарю» не трогаем, мы лучше наших «лунатиков» подвинем. У них уже три станции подряд улетели куда-то не туда, так что пусть пока на кошках потренируются…

— Средств у него, видите ли, хватает, — пробурчал Пантелеймон Кондратьевич, когда ракетостроители покинули его кабинет. — Шахурин что ли не рассказал Челомею о том, что по новой программе Сухому из бюджета МАП миллионов по двести в год теперь уходить будет?

— Ну будет, — очень спокойным голосом ответил Николай Семенович, — но мы и Челомею средства изыщем. У нас сколько на боевом дежурстве ракет сейчас, тысяча сто?

— И что?

— Из них, между прочим, восемь сотен ракет Владимира Николаевича, так что обижать копеечкой того, кто советский ракетный щит создал… Я думаю… я уверен, что любые затраты по «Алмазу» будут оправданы, а у него и еще два серьезных проекта в работе. Я все же как председатель Комиссии ВПК документы иногда читаю, так скажу просто: если свой корабль Королев доведет, то «Алмазы» в год подешевеют процентов на десять. Потому что «Союз» вместе с ракетой стоит почти двадцать миллионов, а МТК с УР-300 уже тридцать. Правда я так и не понял, почему у Челомея корабль такой дорогой выходит, он же гораздо проще Королёвского…

— Снаружи проще, а что у него внутри, мы не знаем. Но, похоже, сам Владимир Николаевич знает, вот и проталкивает «Союз» вперед.

— Ладно, этот вопрос закрыли. А вот о чем нам подумать стоит: американцы в этом году уже восьмерых астронавтов запустили, а у нас, получается, только трое летали. А советский флаг в космосе как держать будем, ведь до следующего лета, считай, у нас никто и не полетит?

— А зачем нам выпендриваться? Мы и так знаем, что СССР впереди.

— Надо выпендриться, на нас мировая общественность смотрит.

— А не насрать ли нам на эту мировую общественность?

— Не насрать. Сейчас деколонизация по планете широко шагает, освобождающиеся страны смотрят, какой строй выбрать…

— Каждой обезьяне, которая визжит что она вся из себя за социализм, мы что-то давать, хотя бы красивые картинки, которые очень недешево обходятся, мы не должны и не будем. Но ты прав насчет выпендрежа, однако выпендриваться мы будем во-первых с пользой для страны, а во-вторых, в соответствии с собственными же планами. Так что ты поинтересуйся у тех же немцев или… даже, думаю, у венгров поинтересоваться стоит: а не хотят ли они существенно вложиться материально в нашу космическую программу. «Алмаз-3» будет уже демилитаризованный, туда гостей свозить, за приличные деньги конечно, было бы неплохо. С Челомеем об этом разговаривать конечно не стоит, а вот с Королевым…

— Да кроме немцев никто не захочет, у них денег нет.

— Вот недооцениваешь ты, Пантелеймон Кондратьевич, силу выпендрежа. К тому же мы таким манером будем и дружбу народов крепить… кстати, монгола можно и за свой счет запустить, тогда все остальные к нам наперебой с денежкой в потном кулачке бросятся.

— Это почему?

— Потому что мы не скажем, что Монголия нам за полет не платила. А все будут думать что раз уж Монголия средств наскребла, то чем они хуже? Найдут денежку… так что ты почву пока прощупай: Челомея обделять нам нельзя, а лишней копейки у нас нет. И внести свой вклад в обороноспособность СССР для социалистических стран будет крайне нелишним…

Лишних денег ни у кого не было, а вот потребность в них была огромная. Страна развивалась, население росло — и это население нужно было обеспечивать всем необходимым. Едой, одеждой, жильем, лекарствами — но на первом месте стояло «мирное небо над головой». А для обеспечения этого мирного неба много всякого (и довольно дорогого) требовалось. Вообще-то деньги — это всего лишь «мера овеществленного труда», как сообщают нам классики марксизма (вольно перефразируя классиков уже капиталистической экономики). А количество труда, подлежащего «овеществлению», определялось в первую очередь количеством рабочих рук. Во вторую — техникой, на которой эти руки свой труд овеществляли, но без рук любая техника — всего лишь куча железа.

Люди в Стране Советов были, вот только почти четверть этих людей руки свои приложить ни к чему не могли, кто по молодости, кто по старости. А кто — про разным другим причинам, и вот с этими «другими причинами» руководство КПСС вело тихую, но исключительно упорную борьбу. Для начала на очередном Пленуме Верховного Совета было принято постановления со странным названием «об уравнивании в правах и обязанностях национальных образований в СССР». То есть строго формально права и обязанности автономных республик и автономных областей приравнивались к правам республик уже союзных. Но по факту произошло нечто совершенно противоположное: изрядная часть прав республик была уравнена с правами областей. Ведь какие-нибудь ханты и манси ничем не хуже узбеков и латышей.

Вроде бы изменение статуса республик получилось небольшое, но на практике… Во-первых, в республиках произошло серьезное сокращение «управляющего аппарата», в целом по стране число разного рода «начальников» и «конторских служащих» сократилось почти на триста тысяч человек. Второй волной изменений затронуло «национальную науку»: в республиках просто разогнали местные «академии наук», а еще слегка так подчистили «учреждения национальной культуры» — то есть просто перестали финансировать из союзного бюджета «национальных писателей и поэтов» и прочую подобную шелупонь, и тут уже количество бездельников снизилось почти на полмиллиона. Конечно, большой пользы от «высвобожденных трудовых ресурсов» не было, но ведь и неквалифицированный труд много где востребован.

Правда, «на рынке неквалифицированного труда» этим гражданам пришлось довольно жестко конкурировать с корейцами и китайцами, поскольку товарищ Пономаренко договорился с «братскими странами» о работе их граждан на контрактной основе в Советском Союзе, главным образом, на различных стройках и на рудниках — то есть заниматься именно неквалифицированным трудом. И внезапно заползовались огромной популярностью различные курсы по обучению рабочим специальностям. То есть не сразу так запользовались, а по мере исчерпания средств, «заработанных» ранее — ну и по мере осознания того невеселого для многих факта, что больше дармовщинки не предвидится. По этому поводу еще произошел спор между Николаем Семеновичем и Пантелеймоном Кондратьевичем на тему «когда народ бунтовать начнет» — но спор этот выиграл генсек, утверждавший, что «дармоеды бунтовать не станут потому что не умеют ничего делать».

Но все же они кое-чему начали потихоньку учиться, так что на строительство нового авиазавода в Семипалатинске иностранцев привлекать не потребовалось. А завод этот строился под будущий самолет Сухого, и строился он всерьез — то есть кроме собственно завода и нового городского района на пятьдесят тысяч жителей там строился и авиационный институт, и сразу три техникума. Но строилось все это без особой спешки, поскольку самолет Павел Осипович обещал передать на испытания в середине шестьдесят девятого или чуть позже.

Точно так же «без спешки» строился и новый авиазавод для Ильюшина, и строился он в Благовещенске — поскольку его продукцию предполагалось отправлять большей частью в Китай и Корею. Этот завод строили как раз китайцы — им очень самолеты нужны были. Сами они тоже самолеты активно строили, на новом заводе в Китае даже начали выпуск истребителя Гуревича — но вот пассажирские (и грузовые) самолеты они не производили.

Как не производили самолеты и в Монголии — но там было, наверное, самое большое в мире число самолетов на душу населения. Правда, в основном монголы использовали ЛИГ-12 и немного МАИ-2…

Но ничего особо интересного так до конца шестьдесят шестого и не происходило, ни на Земле, ни в космосе. А в январе шестьдесят седьмого вдруг произошло: УР-500 вытащила на орбиту очередное изделие ОКБ Челомея. Через неделю туда же было вытащено изделие уже относительно знакомое — БТК с небольшими «доработками», корабль (абсолютно беспилотный) автоматически состыковался с первым объектом. Они так вместе повисели на орбите примерно двое суток — после чего БТК отправился на Землю, а «объект» — в противоположную сторону. В очень противоположную он в сторону Луны полетел. Полетел, пролетел совсем рядом с Луной и сразу же, не задерживаясь, отправился обратно. А уже перед самой землей «объект» разделился на какую-то «бочку с мотором» и всем уже до слез знакомый спускаемый аппарат от МТК. Который, в соответствии со своим назначением, и спустился, причем действительно в заданном районе. Войдя в атмосферу со второй космической…

Ну а в феврале с новенького стартового стола, выстроенного неподалеку от города Свободный, взлетела новенькая ракета. Не очень высоко взлетела, километров на шестьдесят. И по результатам уже этого полета Мстислав Всеволодович поинтересовался у Владимира Николаевича:

— Я вообще не понимаю, зачем вы придумали такую программу испытаний, а раз не понимаю, то и подписать ее не могу. Поэтому мне бы очень хотелось все же ее понять.

— Вы уж извините, но по правилам первого отдела в наружной переписке детали указывать запрещено. У нас, если следовать вашим выкладкам, есть четыре узких места, в которых что-то может пойти не так. Взрыв на старте мы пока откладываем, не потому что проверять средства защиты не хотим, а потому что стенд для такого испытания только следующим летом достроим. Взрыв в воздухе — уже интереснее, и этим мы займемся уже весной. Далее авария на орбите, как на основной, так и на переходной, авария при возвращении — а вообще мы семь таких критических мест насчитали. И для каждого постарались придумать средства защиты экипажа, а теперь эти средства проверять. Но это дело слишком уж затратное, если следовать методам ОКБ-88, поэтому мы, пользуясь тем, что Валентин Петрович дал на двигатель гарантию на пять полноценных пусков, сейчас отрабатываем технику спасения двигателей после пуска. Вроде бы получается, но мы бы хотели еще получить какой-то математическое обоснование — или опровержение — наших способов контроля работоспособности двигателя после его возвращения на землю.

— В принципе, методики имеются — но зачем вам это? Насколько я понимаю, будет произведено всего лишь несколько пусков, причем каждый только с новыми двигателями…

— Вот схема полета. Мы будем взрывать ракеты вот здесь, здесь, здесь и здесь. То есть это будут все же не ракеты, а имитаторы — но имитаторы-то нужно будет сюда дотащить на чем-то.

— Вы всерьез намереваетесь провести все эти испытания⁈

— Если сроки поджимать не будут, то обязательно. А если будут… сами же говорили, что вероятность успеха сейчас составляет пятьдесят процентов.

— Я такого не говорил.

— Это я анекдот цитирую: или получится, или нет. И я хочу… я должен быть уверен, что из любой самой глубокой задницы экипаж благополучно вернется.

— Даже так? Ну что же, держите мою подпись. А если потребуется моя поддержка, скажем, в личном общении, то обращайтесь в любое время. Здесь разница с Москвой сколько, пять часов? В общем, в любое время дня и ночи…

Глава 31

Вот что умели делать в Советском Союзе, так это быстро строить, и особенно — строить что-то, связанное с обороной страны. Вот понадобилось стране выстроить новую площадку для запуска тяжелых ракет — и страна за два года ее выстроила. Немного к югу от города Свободный, рядом с авиабазой Украинка. А выстроила ее страна именно там потому, что ракеты, которые с нее запускать предполагалось, решили возить на площадку самолетами — и Роберт Людвигович нужный самолет построил. Простой такой самолет, в трюм которого ракета (точнее, ступень этой ракеты) влезала целиком — и самолет мог эту ступень с завода прямо на полигон привезти, за шесть тысяч километров (хотя до полигона лететь было все же гораздо меньше). А еще самолет мог на эти шесть тысяч километров притащить восемьдесят тонн груза (а сто тонн — таскал всего на две тысячи восемьсот). Но самолет понравился не только ракетчикам, так что для его серийного производства тоже строили новый завод — в Акмолинске. Первые машины собрали в Ташкенте, но сначала всеобщее недовольство вызывало количество брака в производстве (на каждой из трех изготовленных машин было обнаружено свыше тысячи недоделок и в правительстве решили, что проще новый завод выстроить с меньшим числом «местных специалистов»), а затем Ташкент так тряхануло! То есть его тряхануло когда Акмолинский завод был уже почти построен, землетрясение лишь ускорило «переезд производства» — но пока небо бороздило лишь четыре (из заказанных полутора сотен) машин. Но две из них строго по расписанию возили всякое из Монино в Украинку…

Вообще-то все изделия «космического назначения» в стране проектировались так, чтобы из было можно довезти куда надо на поезде — но у поездов есть куча недостатков. И главный — вагон колесами по стыкам рельсов стучит и груз из-за этого трясется. Конечно, есть в вагоне рессоры, а для особо нежных грузов можно и внутри вагона всякие амортизаторы установить. Но если есть возможность колесами по ракете не стучать, то глупо этим не пользоваться.

А еще поезда — они едут долго, а вдоль путей могут всякие иностранные шпионы усесться поудобнее и подглядывать, а что это такое в вагонах туда-сюда возят? Вроде как глупость звучит и паранойя, однако МГБ примерно два-три раза в год ловило граждан, собирающих (за мелкую мзду) информацию о проходящих по Транссибу грузах. И мзда на самом деле была мелкая: летом шестьдесят четвертого, например, арестовали сортировщицу из Тайшета, которая списки грузов сдавала англичанам за пиво в жестяных банках, за полдюжины таких банок в месяц…

Когда Николаю Семеновичу рассказали об этом казусе, он поинтересовался:

— А у нас выпуск пива в банках не стоит наладить?

— Нет, — ответил ему Пантелеймон Кондратьевич, — в Минпищепроме эту идею уже рассматривали и пришли к выводу, что гораздо дешевле будет делать банки из лавсана. Они лавсан пробовали использовать для изоляции металла банок от продуктов, но выяснили, что с ним можно и без жестяных банок обойтись. Сейчас налаживают производство, потому что оказалось, что лавсан, который из угля в больших количествах уже производится на Черногорском и Новокузнецком заводах жидкого топлива, получается дешевле и жести, и даже стекла…

Вообще-то подобных «шпионов» иногда выходило использовать даже с пользой для страны: так, например, через одного любителя красивой жизни американцам удалось слить информацию о том, что Глушко попробовал использовать в двигателе от УР-500 пентаборан и этим увеличил тягу (и удельный импульс ракеты) более чем на семь процентов. И сам Валентин Петрович по этому поводу заметил:

— Если американцы купятся, то они потеряют минимум год в своей лунной программе, а возможно и больше.

— Это почему? — удивился товарищ Патоличев.

— Это потому. Владимир Николаевич, когда я ему предложил использовать в ракете пентаборан, разве что матом меня не покрыл с ног до головы. Потому что мощь ракеты, конечно, возрастает — но, как он сказал, космонавт почувствует, что пришла пора помирать только на полпути к Луне. Отравление проявляется только часов через сорок после вдыхания этой гадости — а специалисты Бармина сказали, что исключить утечки — минимальные, но достаточные чтобы отравить всех вокруг — при заправке ракеты они физически не в состоянии. Так что будем работать, как и раньше, с гептилом.

— А с ним мы результат-то получим?

— Пока получаем…

Результат действительно страна получала. В октябре из Тюратама взлетела очередная ракета УР-500, с обновленной третьей ступенью взлетела — и в сторону Луны полетел новенький корабль. Но он только в эту сторону и полетел, а возле Луны притормозил, вышел на полярную орбиту и там и остался. Вообще-то этот пуск был со всех сторон десятки раз прорепетирован на Земле, над подготовкой корабля работало сразу два десятка крупных институтов и очень много организаций не очень больших. Потому что на корабле — среди всего прочего — была установлена и маленькая «атомная электростанция». На самом деле — РИТЭГ, работающий на плутонии — и как дополнение к солнечным батареям (которые пришлось сделать «маленькими» из-за весовых ограничений) он позволил новому спутнику Луны проработать почти полгода. И за эти полгода спутник отснял с весьма высоким разрешением чуть ли не половину поверхности «вечного спутника Земли». Специалисты, изготовившие уникальную телекамеру, были просто обсыпаны орденами (а маршал Неделин долго ругался с ГОИ по поводу «неиспользования» таких же камер в программе «Заря»). Но маршалу все же объяснили, что при наличии атмосферы такая камера на земной орбите смысла вообще не имеет, а ее цена сделает разведывательные спутники даже не «золотыми», а «бриллиантовыми». Митрофан Иванович вроде бы успокоился — однако сумма, выделенная институту во Фрязино, удивила очень многих (включая и руководство Фрязинского института). Правда задачу маршал поставил этих денег достойную: сделать эту камеру раз в десять легче и еще энергопотребления сократить раз в пять. А причиной этого стало обещание товарища Янгеля разработать ракету, способную вывести на земную орбиту максимум полтонны, но всего-навсего за полтора-два миллиона рублей…

А тем временем в небе Дальнего Востока творилось что-то очень интересное. Например, в январе шестьдесят восьмого там — на высоте около ста километров — взорвалась специально подготовленная «бочка» с двумя сотнями тонн гептил-тетраоксидного топлива. Имитатор второй ступени новой ракеты взорвался «очень красиво»: даже не смотря на то, что случился он в солнечный день, вспышку заметили не только в Хабаровске, но и в китайском Цицикаре — и дипломаты долго объясняли китайцам, что это на атомный взрыв был, а просто «ракета взорвалась». Но объяснили — и от этого опять «получилась большая польза»: китайцы, чтобы «население успокоить», в газетах сообщили, что это просто у русских авария случилась — и у американцев это вызвало чувство глубокого удовлетворения. Настолько глубокого, что слегка сократили финансирование своей космической программы. Не «лунной», а только «ракетной» — убрав с нескольких заводов своих «наблюдателей» — и в январе шестьдесят восьмого у них случилась небольшая неудача: ракета «Аджена» вовремя не запустила двигатели и просто упала в океан. По глупости упала: кто-то не снял заглушку с блока зажигания двигателя — а керосин с кислородом сам не воспламеняется…

Все было бы не так страшно, но именно эта «Аджена» должна была стать первой американской орбитальной станцией: янки решили «крупно сэкономить» и для проживания астронавтов использовать опустевший кислородный бак ракеты. И ракет таких у них имелся запасец изрядный — вот только «лишних» стыковочных узлов у них не нашлось, да и сам кислородный бак был очень серьезно доработан — так что следующая «попытка» создания собственной орбитальной станции у американцев откладывалась минимум на год…

Вот чего было Сергею Павловичу не занимать, так это упорства в достижении своих целей. Точнее, даже упёртости — но он прекрасно умел и денежки считать, так что после того, как руководство страны сочло, что тратить средства на его программу Н-1 смысла нет ни малейшего, он все силы бросил уже на «завоевание первенства на Земной орбите». Автоматику стыковки его специалисты довели практически до идеала, корабли «Союз» тоже прошли все требуемые испытания. И теперь раз в месяц космонавты «королёвского» отряда поднимались к станции «Алмаз-3». По двое поднимались, потому что третьим членом экипажа всегда был космонавт из отряда товарища Челомея. Что было совершенно правильно: бортинженер на станции был из тех, кто эту станцию проектировал и строил и в случае необходимости мог мелкие неполадки исправить. А еще — умел работать со «специальным оборудованием», которое на станции ставилось по запросам военных.

Конечно, офицеры из группы Каманина тоже все это оборудование изучали — но почему-то вояки им не очень доверяли. А еще — маршал Неделин всегда учитывал необходимость наличия на борту космонавта «со специальной подготовкой», которую в отряде Каманина не давали. Не потому, что не хотели, а просто потому, что очень непростые тренажеры имелись лишь за заводе Челомея в Краснозаводске…

Немцы, как и ожидал товарищ Патоличев, с радостью согласились «поучаствовать копеечкой» в советской космической программе, даже несмотря на то, что товарищ Пономаренко цену «участия» выкатил более чем приличную: по пятьдесят миллионов рублей с человека. Точнее, со страны, так как число «иностранных космонавтов» на ближайшие несколько лет ограничивалось одним от каждого «международного участника» — а стран, желающих «приобщиться к космосу», неожиданно оказалось очень много. Кроме немцев в космос запросились и венгры, и чехи, и болгары, и поляки. И корейцы с вьетнамцами. А еще — и вот то стало уж полной неожиданностью — австрийцы. Николай Семенович отказывать австриякам по политическим причинам не захотел, ведь через них очень много чего стране нужного закупалось в других капстранах, и довольно много в эти страны продавалось за валюту — а если они готовы этой валютой платить «за выпендреж», так отказываться было бы крайне неправильно. Опять же, имелся серьезный шанс того, что и другие капстраны захотят примкнуть к числу «космических держав» — а лишней валюты в СССР все же не было. Но это были пока что «планы на будущее», и даже не планы, а надежды…

А вот настоящие планы были весьма напряженными — и они большей частью выполнялись, а периодически и перевыполнялись. Причем существенному «перевыполнения» многих планов, и не только в СССР, сильно поспособствовал товарищ Кастро. У него на «острове свободы» мало чего особо ценного было (ну, если никеля и кобальта не считать), да и народ там был… ленивый. Но Фидель прекрасно знал, как этот народ все же заставить работать — и успешно это выполнял. В результате в Германии, например, сахарную свеклу почти перестали выращивать, освободив заметные площади под другие культуры — а вот сахарные заводы наоборот резко нарастили выпуск продукции. А заодно и производство спирта существенно выросло, правда «для технических нужд». Свекловичный-то сахар производить очень просто, а вот тростниковый сырец, поступающий с Кубы буквально миллионами тонн, очищать было гораздо сложнее. Не «технически», а «химически»: его все же в обязательном порядке требовалось рафинировать, производя при этом большое количество довольно ядовитой патоки. То есть для людей ядовитой, а для микробов, спирт вырабатывающих, вполне даже съедобной — и вот для переработки патоки и пришлось ставить отдельной (и не самое дешевое) оборудование. Зато при это получалось много весьма дешевого спирта — а из спирта современная химия много чего полезного произвести может.

Еще товарищ Кастро довольно сурово стал наказывать разного рода преступников (коих на Кубе было, к удивлению многих советских граждан), очень много — настолько много, что один немаленький остров кубинцы превратили в огромный «исправительно-трудовой лагерь». Насчет «исправления» у Патоличева и Пономаренко были серьезные сомнения (собственный опыт показал, что «горбатого могила исправит», в особенности при общей бедности государства), а вот по поводу «труда» у Кастро все получилось хорошо: практически весь остров был превращен в огромную плантацию по выращиванию разных фруктов (в основном цитрусовых), и оттуда в Европу хлынул «экзотический витаминный товар». Не во всю Европу, но в соцстраны тех же апельсинов поступало достаточно, чтобы они перестали быть диковинкой даже в какой-нибудь сибирской деревне…

— Вот глядишь на то, что Фидель у себя делает, и начинают закрадываться сомнения в верности некоторых тезисов Ильича, — пожаловался Пантелеймон Кондратьевич Николаю Семеновичу.

— Это ты про какие тезисы?

— Про то, что все люди равны. У Кастро же на Кубе настоящий расизм…

— Насчет равенства всех людей Иосиф Виссарионович внес ценное уточнение: люди в правах равны. А у Кастро не расизм, а, я бы сказал, верное понимание местных традиций. На Кубе белые традиционно занимаются управлением и наукой, а черные — у них почетным занятием считается военное дело и помощь в «белых» профессиях, а все остальное, включая, кстати, и руководство промышленностью, считается делом недостойным. Я, когда туда летал, обратил особое внимание: у них, допустим, врачи практически все белые, а младший медперсонал — практически на сто процентов мулаты. В армии командование — белые, сержанты и младшие офицеры — опять мулаты, а солдаты все черные. Ну, почти все, у нас в летных училищах кубинцы только белые и немного мулатов. Мне Кастро сказал, что это всех устраивает потому, что у белых традиционно считается правильным работать головой, а негры — у них культ силы, они мышцей работать предпочитают.

— Но беда у Кастро в том, что они предпочитают вообще не работать. Во время сафры их на плантации буквально под конвоем загоняют…

— Так надо им технику дать!

— Мы кубинцам завод выстроили по выпуску комбайнов, чтобы тростник этот убирать. И что? Завод практически не работает, там рабочие тоже трудиться не хотят… ладно, пусть Фидель сам свои проблемы решает, главное — чтобы платил вовремя.

— Ему нечем платить…

— Пока платит сахаром, уже начал и апельсинами расплачиваться. Да и доллары американские у него все же водятся, а сам он их потратить не может, поскольку эмбарго.

— А откуда у него тогда доллары?

— Как там Даннинг говорил насчет трехсот процентов прибыли? У Фиделя такие каналы контрабанды налажены, что выпуск сигар у него даже увеличился. Получает он с этого, конечно, не миллионы насчитанные, но на штаны поддержать эти деньги ему точно не лишние.

— А может ему сказать, чтобы и бананы выращивать для нас начал?

— Зачем? Нам вьетнамских хватает, а то, что он для себя выращивает… На Кубе бананы невкусные, они там вроде картошки, для жарки только хороши — но возить их к нам дороговато выйдет, картошка — она и повкуснее, и куда как дешевле. Так что… да он сам разберется, а у нас своих забот хватает.

В феврале шестьдесят восьмого с Украинки в космос поднялся очередной «корабль-спутник». И, как год назад, через несколько дней к нему пристыковался БТК, привезший на орбиту много полезного груза. То есть почти весь этот полезный груз состоял из гептила (специалисты Челомея решили, что перекачивать в космосе тетоксид диазота — занятие на самое интересное). А спустя еще четыре дня от «Алмаза-3» отстыковался МТК и еще через день он пристыковался к новому орбитальному аппарату. Просто пристыковался, экипаж — опять в составе Берегового и Ильюшина никуда перелезать не стал, так и сидел в довольно маленькой кабине «Рассвета». Причем просидел он там, ничего не делая, почти двенадцать часов — а затем сидение в корабле продолжил. Вот только корабль этот неожиданно полетел очень далеко: не просто же так в космическую ступень подлили почти семь тонн топлива.

Спустя трое суток корабль притормозил возле Луны и вышел на орбиту вокруг спутника, там проболтался чуть больше суток и, снова запустив двигатель, перешел на траекторию полета к Земле. В ЦУПе все параметры траектории просчитали довольно точно, поэтому на обратном пути потребовалась лишь одна корректировка — и «Рассвет» аккуратно сел в казахских степях, «промахнувшись» от расчетной точки посадки всего на три десятка километров.

Этот полет к Луне среди американцев вызвал бурю волнений, Никсон вызвал к себе и руководство НАСА, и толпу военных, и руководителей всех компаний, задействованных в американской лунной программе. И такой «пинок» (а так же огромный финансовый «пряник») на американских «любителей космоса» подействовал довольно неплохо. Вот только, как говорится, «деньги есть нельзя»: запущенные в марте два модуля «космического ускорителя» при стыковке «слегка попортились». Так попортились, что взрыв было видно почти на тысячу километров вокруг. Что, впрочем, особо американцам настроения не испортило: ведь у них были запущены в производство сразу два десятка тяжелых «Титанов» и дополнительно шесть кораблей класса «Джемини»…

Восемнадцатого мая у Ричарда Никсона приятный уикенд явно не намечался: Кристофер Крафт принес ему не самую утешительную новость:

— Мистер президент, во время последнего полета «Джемини» мы мало того, что обнаружили место запусков советских лунных ракет, но и, похоже, сами ракеты заметили.

— Это очень интересно…

— И заметили совсем не то, что ожидали. То есть совершенно не то.

— А без нудных предисловий можно?

— У нас была довольно подробная информация, и даже несколько фотографий ракеты, на которой они выводили свои орбитальные станции. И это была несколько необычная ракета, но ничего выдающегося она, собственно, из себя не представляла. А на полигоне возле авиабазы «Украинка» наши астронавты смогли заснять что-то невероятное. Там стоит огромная ракета, высотой в двести пятьдесят футов и диаметром футов в восемьдесят, причем там две таких уже стоит!

— А вы уверены, что это именно ракеты? Может быть, русские просто специально для нас поставили макеты?

— Мы этого, конечно, не исключаем… но для макетов это выглядит слишком дорого. Потому что на доставленных снимках видно, что от стоящего рядом огромного здания к этим… макетам проложены сдвоенные рельсовые пути, да и сами эти здания… их за год выстроили. К тому же наша разведка говорит, что на эту базу русские стали возить во много раз больше каких-то грузов…

— Наша разведка пока что говорит, что у русских пока есть программа лишь по облетам Луны, а вы должны на Луну сесть и вернуться с нее!

— Если мы получим еще минимум восемнатьдять тяжелых «Титанов»…

— Насколько мне известно, НАСА уже заказало двадцать четыре только на следующий год. И — я понимаю, этим не ваша служба занимается — как только будет полностью отработана стыковка тяжелых модулей на орбите, то вы — а это у же ваша обязанность — должны отправить на Луну полностью подготовленные экипажи. Страна ждет нашей — и вашей — победы. И мы не можем проиграть!

Мстислав Всеволодович лишь спросил у Владимира Николаевича:

— А вы уверены в том, что программа будет выполнена? И зачем вы провели облет Луны столь… нетривиальным способом? Ведь, насколько мне известно, ЛК-1 у вас практически готов.

— Да, и полеты по программе Л-1 начнутся уже в июне. Но мы испытывали Л-700: если американцы будут готовы лететь к Луне, то мы просто будем обязаны их обогнать.

— Сообщают, что правительство США выделило НАСА только на этот год что-то около четырех миллиардов долларов…

— А у нас просто нет миллиардов этих долларов, зато есть совершенно готовые ракеты и практически готовые корабли.

— Но их испытания вы пока задерживаете…

— Один пуск по программе Л-1 обходится стране чуть больше пятидесяти миллионов рублей. Так что, пока американцы нас не смогли догнать хотя бы по облетной программе, мы уж лучше здесь, на Земле все получше подготовим. У нас на программу все же бюджет гораздо меньше американского, и совершать ошибки, которые можно избежать тщательной проработкой, мы права не имеем.

— А если они нас все же обгонят?

— Мстислав Всеволодович, у нас уже частично даже испытанный Л-700 имеется, даже два корабля готовы.

— Но ракеты-то не готовы!

— А вот с этим утверждением я бы поспорил. Новая ракета ничего принципиально нового не имеет, и все ее компоненты проверены на стендах. Глушко дал гарантию на пятикратное использование двигателей, а мы на испытаниях несколько даже семь раз использовали — так что на всех ступенях двигатели у нас тоже проверенные на стендах. Так что сегодня мы имеем вероятность успеха процентов в семьдесят.

— Мало.

— Конечно мало, поэтому — пока у нас есть время — мы продолжаем работу. И на Луну полетим в двух случаях. Первый — когда все окончательно проверим. Второй — если американцы полетят раньше нас.

— Во втором случае нам лететь будет просто поздно.

— А здесь вы ошибаетесь: сейчас американцам требуется, по самым оптимистичным оценкам, минимум неделя для сборки лунного корабля на орбите. А нам нужно будет максимум сутки для подготовки полета…

Гонка в космосе шла по нарастающей, а в делах «более приземленных» она тоже шла, просто менее напряженно. ВВС объявило конкурс на новые стратегические бомбардировщики: практически готовый самолет Сухого еще до взлета по некоторым параметрам требованиям ВВС не отвечал. Что, впрочем, не отменило его разработку: все же Сухой должен был свою машину дать армии уже через полтора года, а новые проекты запрашивались в прицелом уже на середину конец семидесятых. Понятно, что об этом «конкурсе» в газетах не писалось, так что ведущие КБ стали к нему готовиться спокойно и «незаметно». Разве что Пантелеймон Кондратьевич удивился тому, что Бартини на конкурс даже «не заявился» — впрочем, он занялся сразу двумя такими проектами, от которого даже воякам «стало страшно». Экраноплан с грузоподъемностью пятьсот тонн, способный нести противокорабельные или даже тактические ядерные ракеты, очень понравился руководству ВМС, а «вертикально взлетающая амфибия», гарантированно топящая любой американский авианосец, вообще была сочтена проектом с высшим приоритетом.

Но все авиационные проекты были не на виду, а вот проекты космические… С начала июня с Тюратама дважды в месяц «пятисотки» отправляли в сторону Луны корабли Л-1. В полном соответствии с планами — и до октября Луну облетели десять таких кораблей. Правда эти полеты не вызвали такого ажиотажа, как последующие: в ноябре два и в декабре два Л-1 слетали вокруг Луны уже в пилотируемом варианте. Причем на этих двухместных кораблях пилотами были исключительно космонавты из отряда Каманина. Еще один полет Л-1 совершил в начале января, а вот шестой плановый полет не состоялся «по техническим причинам». Очень простым причинам: янки все же смогли состыковать на орбите два бустера и астронавты тоже слетали вокруг Луны. Два астронавта слетали, Армстронг и Слейтон — а шуму в американской (и в европейской тоже, хотя и не во всей) было столько, как будто астронавты на Марс слетать успели.

Поэтому в начале февраля уже с Украинки взлетела та самая ракета, о которой Никсон думал, что это макет. То есть Никсон «тогда» не ошибался, на стартовой позиции как раз габаритно-весовой макет и стоял — но когда приспичило, этот макет быстренько заменили на готовую ракету — и она улетела к Луне. А на старт снова ГВМ выкатили…

На простой вопрос Патоличева Владимир Николаевич ответил так же просто:

— Вы же говорили, что у вас все сто раз проверено-перепроверено, а теперь… Ладно, что каждый полет Л-1 обошелся стране больше пятидесяти миллионов, а конце концов мы вам эти деньги для испытаний системы и выделили. А теперь вы пускаете неизвестно куда ракету ценой больше миллиарда!

— Николай Семенович, я хочу вам напомнить, что программу полетов вы же и подписывали.

— На случай, если американцы нас будут обгонять.

— Но деньги-то уже всяко истрачены, а сломаться может вообще все. Так что пусть Л-700 прилунится, постоит там месяц-другой…

— Я понял. Только один вопрос: вы на каждый полет будете запасной корабль пускать?

— Да.

— Ну что же… главное — это результат. Положительный результат. А деньги…

— Луна ведь — это всего лишь, скажем, отходы основной программы.

— А я так не думаю, — нехорошо улыбнулся товарищ Патоличев, — я считаю, что Луна здесь вообще для отвода глаз. Но, учитывая, насколько хорошо вы смогли глаза отвести… кому надо отвести, то мы, пожалуй, все эти расходы лишними точно считать не станем. Когда планируете фурор произвести?

— Есть мнение, что восьмого марта. Праздник все-таки, надо бы народ к празднику порадовать.

— И вдохновить. Но смотрите, не переборщите!

Глава 32

Расходы на лунную программу были определены заранее: государство на такое развлечение для народа выделило десять миллиардов рублей. Но — ни копейкой больше, поэтому в ОКБ товарища Челомея считали каждую потраченную копейку. И везде, где можно было эту копейку сэкономить — экономили.

После пуска на Луну беспилотного корабля у наземных служб получилось спасти восемь из девяти двигателей первой ступени. Девятый тоже из тайги вытащить получилось, но он оказался прилично поврежден, так что его использовать пока не стали. Пока — потому что специалисты Валентина Петровича пообещали его восстановить буквально за четверть цены нового — но вот сроки… Поэтому четвертого марта с Украинки взлетела совершенно новая ракета, поднявшая в космос и совершенно новый корабль. Почти такой же, как и тот, который уже удобно расположился на поверхности нашего вечного спутника, но лишь «почти». У сидящего на Луне система жизнеобеспечения была рассчитана на пять суток для двух членов экипажа, а не на три недели, на посадочном модуле отсутствовал мощный РИТЭГ да и большинство приборов управления были лишь дублированы, а не троированы как на новеньком корабле. Поэтому новый корабль оказался почти на шесть центнеров легче первого — но на Дуне в баках посадочной ступени сохранилась почти тонна топлива, и при острой необходимости он мог подняться и перелететь на новое место, причем расположенное почти в сотне километров от места первой посадки. Теоретически мог…

А новый корабль доставил на Луну двух советских космонавтов: Георгия Берегового и Германа Титова, и по поводу назначения членов экипажа у Челомея с Каманиным разгорелся спор, едва не переросший в драку. То есть до драки, конечно, не дошло — поскольку спорить они стали в присутствии товарища Патоличева, в при нем драться было себе дороже. К тому же Николай Семенович почти сразу согласился с доводами Владимира Николаевича:

— Мы, конечно, приняли все меры предосторожности, даже спасательный корабль на самый крайний случай на Луну посадили. Но случиться может что угодно, а рисковать жизнью первого космонавта Земли мы не имеем права.

— А рисковать другими жизнями… — начал кипятиться Каманин.

— А у космонавтов работа такая: жизнью рисковать. Как и у любого военнослужащего, кстати — но мы не жизни сейчас считаем, а престижем государства и символом, не побоюсь этого слова, торжества советской космонавтики.

— Но сам Гагарин…

— А сам Гагарин полетит на Луну скорее всего в пятой экспедиции. Там тоже будет много всего интересного: наши ученые успели такую программу на эту экспедицию составить…

— Так, — прервал спор Николай Семенович, — на этом давайте дискуссию прекращать. Владимир Николаевич прав в одном: рисковать жизнью Гагарина мы сейчас права не имеем. Что же до уровня подготовки, то по мнению инструкторов отряда Титов подготовлен, скорее всего, даже лучше.

— Это почему… — начал было Каманин, но договорить ему не дал уже Челомей:

— Я думаю, что у Германа стимул был посильнее, вот он и выкладывался на тренировках. Правда он все равно и тут окажется вторым — но, по моему мнению, уж лучше быть вторым в Риме, чем первым в Кесарии.

— Вот любите вы, Владимир Николаевич, собеседников интеллектом подавлять, — усмехнулся Патоличев. — Но насчет лучше — так я думаю, что по выполнении задания Береговому и Титову нужно будет присвоить звания Героев.

— Тогда уже Гагарину обидно будет, — не удержался Каманин.

— У Гагарина орденов со всего света понавешено, так что обида не особо серьезной будет. А нашим лунатикам, думаю, всем по Звезде повесить будет справедливо… но экипаж я утверждаю, предложенный Владимиром Нитколаевичем.

На этом споры о составе экипажа закончились и восьмого марта на поверхность Луны вышли сначала Георгий Тимофеевич, а за ним и Герман Степанович. Часок погуляли, пособирали разные камушки, сфотографировались конечно… После пятичасового перерыва снова вышли наружу, установили несколько приборов — и, вернувшись на корабль, стали готовиться к возвращению на Землю. Которое прошло вполне благополучно.

На состоявшемся через день после посадки Л-700 в казахских степях Пантелеймон Контратьевич задал вопрос, который не одного его волновал:

— А почему товарищ Челомей этот полет называет подарком женщинам к восьмому марта?

— А потому, — ответил Патоличев, — что все расчеты по этому полету провела женщина, которая у Челомея баллистиком работает. Кстати, по мнению очень многих специалистов, в том числе и у Королева, и у Янгеля она — вообще лучший баллистик в нашей стране. А следовательно, и лучший баллистик в мире.

— Тогда я предлагаю присвоить ей звание Героя Соцтруда, вместе с товаришем Челомеем она это звание точно заслужила.

— Она и без меня это звание заслужила, — широко улыбнулся Владимир Николаевич, — и я представление со своей стороны поддерживаю.

— А вот вам бы я Звезду дать обождал, — сварливо заметил Николай Семенович. — У вас сколько народу над программой работало? А вот списка награждаемых от вас…

— Да, кстати, список вот он у меня. И к списку один вопрос: вы его сразу утвердите или сначала все же читать будете?

— Безусловно читать, — усмехнулся уже товарищ Шахурин. — Ходят слухи, что вы в него вписали довольно много людей не только не из вашего ОКБ, но даже не из нашего министерства.

— Если вам особо заняться нечем, то читайте, Алексей Иванович, — тоже демонстративно-сварливым голосом прокомментировал реплику министра Пономаренко. — Но когда мы его уже утвердим: мне почему-то кажется, что товарищ Челомей лучше знает, кто что для выполнения программы сделал. И, поскольку люди, причем наши люди, на Луну успешно слетали и благополучно вернулись, то не стоит откладывать эти награждения. У кого-то есть возражения?

В СССР особого ажиотажа высадка на Луну не породила: народ принял это события как должное. То есть порадовался народ — но несравнимо слабее, чем после полета Гагарина. А вот желающих стать космонавтом среди детишек резко прибавилось, и эффект получился поразительный: по результатам закончившегося учебного года средняя успеваемость выросла буквально на порядок. То есть на порядок выросло количество школьников, закончивших год «без троек», а это — по расчетам Госстата — обещало рост производительности труда через несколько лет (то есть буквально через три-четыре года) минимум на четверть. Ну, если энтузиазм молодежи внезапно не схлынет, однако пока причин для этого вроде не наблюдалось. А вот количество абитуриентов в технические ВУЗы выросло так, что в среднем на одно место претендовало до десяти вчерашних школьников, да и число желающих получить высшее инженерное образование из числа рабочей молодежи поражало воображение.

— Ну и что нам предлагает делать наш наркомпрос? — на очередном совещании правительства поинтересовался Пантелеймон Кондратьевич. Никто из собравшихся, часто слышавший подобные оговорки Председателя Совмина, так и не смог понять: или он так шутит, или до сих пор не смог принять идею о создании вместо наркоматов министерств. Да и управлять он предпочитал «старыми проверенными методами», разве что провинившихся министров к стенке не ставил…

— Министерство просвещения, — ответил Александр Иванович, занимающий должность министра, выделив голосом слово «министерства», — всячески поддерживает инициативу группы промышленных министерств по скорейшей ликвидации двадцати четырех так называемых институтов, выпускники которых не запрашиваются отечественной промышленностью. А сэкономленные средства и, в незначительной части, преподавательский состав ликвидируемых учреждений министерство предлагает использовать для финансирования заводов-ВТУЗов в отраслях, которым квалифицированные кадры действительно необходимы. В первую очередь мы поддерживаем предложение МАП о создании завода-ВТУЗа на базе Семипалатинского авиазавода и, если Совмин поддержит передачу строительных подразделений армии для строительства жилого фонда, инициативу Министерства боеприпасов о создании такого же на базе Воткинского завода…

— Так, а чем вашему-то министерству так эти институты насолили? — крайне заинтересованно спросил Николай Семенович. То есть ответ-то он знал, но ему было важно, чтобы его услышали все собравшиеся министры.

— Институты не насолили, но для тех, что в списке, просто нет квалифицированных преподавательских кадров. В результате качество выпускников таково, что работать по специальности они практически не в состоянии — а ведь на подготовку студента в том же, скажем, Таджикском политехе средств тратится раза в полтора больше, чем на подготовку действительно квалифицированного специалиста в Барнауле или в Махачкале. А уж уровень выпускников Украинского заочного…

— То есть вы предлагаете число институтов, готовящих специалистов по техническим специальностям, сократить, невзирая на такие высокие конкурсы?

— А конкурсы вообще не имеют отношения к реальным потребностям страны. Высшая школа полностью обеспечивает нужное количество специалистов, нам просто не нужны миллионы инженеров. И тем более не нужны миллионы якобы инженеров, выпущенных периферийными ВУЗами. А если вас интересует лично мое мнение, то нам не требуются и миллионы разных искусствоведов, литературоведов, прочих дармоедов. А вот — тут уж, извините, личное наболело — историческая наука в нас пока в загоне, и это, я считаю, является огромной недоработкой идеологического отдела…

— Товарищ Данилов! Хотя вы, скорее всего, в чем-то и правы… давайте это отдельно обсудим после совещания…

Что наобсуждали Патоличев и Данилов, осталось широкой публике неизвестным, однако в два десятка институтов летний набор студентов на семидесятый год был отменен. А партийные и комсомольские организации были сильно озадачены популяризацией имен «рабочих специальностей», и одновременно в стране приступили к организации и строительству нескольких сотен техникумов, которым предстояло заработать уже следующим летом. Однако эта «просветительская» деятельность убрала в тень работы, о которых вообще не принято (по крайней мере в СССР) говорить публично. И на совещании, посвещенном результатам второго полета советских космонавтов на Луну, состоявшемся в сентябре шестьдесят девятого, обсуждались результаты не столько лунной экспедиции, сколько конкурса, объявленного прошлой осенью Комиссией ВПК.

— Я считаю, — начал свое выступление Константин Андреевич Вершинин, — что выбирать нам просто не из чего.

— То есть как «не из чего»? — возмутился Шахурин, — МАП представил только от основных ОКБ три вполне, с моей точки зрения, достойных варианта.

— Алексей Иванович, — спокойно отреагировал на буквально выкрик министра Главком ВВС, — вариантов действительно три, а вот выбирать на самом деле не из чего. Яковлев, вы уж извинимте за прямоту, просто перерисовал старую машину Мясищева в масштабе, причем вообще не затруднившись хотя бы пересчитать параметры получившейся модели. Рассматривать предлагаемое им дерьмо — это себя не уважать. Что же до предложения Павла Осиповича, то против него у нас есть единственный, но неубиваемый аргумент: ВВС от заказа на сто двадцать с таким трудом доведенных СУ-100 отказываться не намерено, а Павел Осипович, в отличие от Александра Срегеевича, прекрасно понимает, что просто увеличить машину в полтора раза не получится. Однако запускать до исполнения заказа ВВС модернизацию Семипалатинского завода мы ни возможности, ни права не имеем. Так что остается лишь вариант Мясищева, и его проект М-18, слава богу, отвечает всем пожеланиями ВВС. Тем более, что Владимир Михайлович обещает машину поднять на крыло уже в семьдесят втором году — а он, как мы имели возможность убедиться, свои обещания всегда выполняет.

— А выпускать машину где будем? — недовольным голосом прокомментировал действительно «неоспариваемое» высказывание Главкома ВВС Шахурин. — Передадим ему Акмолинский завод? Опять оставим Бартини без производства?

— ВВС эту идею не поддержит, — ответил Вершинин, — тяжелая транспортная авиация нам тоже крайне необходима. Но времени до завершения работ по М-18 у нас достаточно, будет необходимо — так и Мясищеву новый завод выстроить успеем. Или подыщем что-то из ныне действующих… хотя выбор, как я понимаю, невелик.

— Это да. Разве что полностью передать немцам производство машин Архангельского из Воронежа…

— Вам решать, Алексей Иванович, впрочем, это дело спешки не требует. Думаю, со стратегической авиацией мы в основном все проблемы рассмотрели… Алексей Иванович, позвольте вопрос несколько шкурный задать: а почему вы Ильюшина отстранили от полетов в космос?

— Насколько я знаю — а Челомей меня специально в известность не ставил — Владимир Сергеевич был занят как раз доводкой Су-100. Сейчас эта работа завершена, и вроде бы он назначен в экипаж пятой экспедиции. То есть я так слышал, но с уверенностью утверждать это не берусь. Вы лучше у Владимира Николаевича лично поинтересуйтесь…

Третья лунная экспедиция в декабре прошла уже по измененной программе. УР-700 взлетела без экипажа в корабле, а космонавты поднялись отдельно, в корабле «Союз» и с Тюратама. Затем двое суток было потрачено на стыковку с лунным кораблем — и к Луне они полетели лишь на четвертый день. Это, конечно, длительность экспедиции увеличило прилично — но теперь на лунный корабль удалось загрузить и «самобеглый автомобиль». Не только потому, что при запуске корабль оказался полегче, но и потому, что в декабре стояли сильные морозы — и в ракету просто удалось залить побольше топлива. То есть в первую и вторую ступени, которые вытащили на орбиту заметно больше «полезного груза». А еще на ракете были установлены двигатели, «один раз уже слетавшие» — и это было еще одной причиной запуска корабля в беспилотном варианте.

В начале февраля семидесятого года на Луну (причем снова на ракете с уже однажды использованными двигателями) отправили еще один беспилотный корабль, прилунившийся очень далеко от места первых трех пилотируемых экспедиций. А в марте примерно в тот же район слетали и космонавты — и в этот раз они провели на Луне уже почти пять суток. А в августе туда же полетела пятая экспедиция, с экипажем в составе Гагарина и Ильюшина. И у них действительно программа была крайне напряженная.

Во-первых, они прилунились буквально в паре километров от беспилотного корабля. Во-вторых, в течение почти полной недели они в этот беспилотник грузили «образцы лунного грунта» — и загрузили этих образцов почти полтонны («по массе»). В третьих, перетащили из беспилотника к себе в корабль кое-какие агрегаты системы жизнеобеспечения. Не по необходимости, а для «отработки процесса», а «отработку» завершив, выкинули (то есть все же аккуратно выгрузили) эти агрегаты наружу. И затем отправились обратно на Землю — а спустя сутки на Землю отправился и беспилотный корабль.

И когда все корабли благополучно приземлились, Владимир Николаевич на специальном заседании комиссии ВПК, посвященном «завершению лунной программы», высказал интересное предложение:

— Как вы все, вероятно, помните, страна на лунную программу выделила ОКБ-51 десять миллиардов рублей. Мы успели истратить восемь из них, и у нас осталось еще три готовых ракеты.

— Интересно, а откуда три? — удивился Пантелеймон Кондратьевич, — должна же одна остаться.

— А мы два раза запуски проводили с ракетами, на которые уже отработавшие двигатели ставили, вот и сэкономили парочку. Я вам больше скажу, мы сейчас из отработки еще две ракеты собрать можем. А если считать и двигатели, которые уже дважды слетали…

— Я понял. И то, что ракеты у вас есть — это замечательно. Но неужели вы думаете, что страна не найдет куда потратить сэкономленные вами два миллиарда?

— Уверен что не найдет. Потому что эти миллиарды не в неистраченных деньгах сэкономились, а как раз в этих ракетах и резервным кораблях. А использовать где-нибудь в полях для повышения урожаев парочку УР-700 или даже Л-700 вероятно и возможно, но я даже представить себе не могу как.

— Ясно. Тогда излагайте ваши предложения.

— Предложения простые. У нас есть ракеты, но их нужно все же заправить топливом, на что придется потратить миллионов двести…

— Ну, чтобы получит пользу от уже потраченных двух миллиардов, это, думаю, терпимо.

— По данным телеметрии первый лунный беспилотный корабль находится во вполне рабочем состоянии, однако ресурса РИТЭГ на нем хватит максимум еще месяца на четыре. Поэтому мы предлагаем все же закончить отработку по всем направлениям программы. Первое — отработать перелет беспилотного спасательного корабля в новую точку… вот сюда. Если получится — прекрасно, а если случится авария, то мы о ней просто никому рассказывать не станем. А запустим еще один беспилотник. А затем — в зависимости от успеха или неудачи — запустим еще один или два пилотируемых корабля, по программе пятой экспедиции, и доставим за Землю еще полтонны лунного грунта.

— Уже того, что есть, ученым на десять лет исследований хватит.

— Запас карман не тянет, нам важно испытать спасательный вариант. К тому же, пока мы летаем на Луну, американцы не будут обращать внимание на наши орбитальные станции. То есть будут на них меньше внимания обращать…

— У меня один вопрос появился, — заметил Николай Семенович, — сугубо политический. А трех человек на Луну доставить УР-700 сможет?

— Чисто технически да, но это будет примерно так, как вариант Королева с запуском трех человек на «Востоке». То есть крайне опасно…

— Тогда вопрос снимается. Я просто хотел узнать, можем ли мы взять в экспедицию представителей дружеских соцстран.

— Не можем, и ответ этот тоже сугубо политический. Разве что монгольского парня взять можно… пилоты лунных миссий просто обязаны изучить много чего, представляющего военную тайну. А в том, что они не предадут… лично я могу это гарантировать только в отношении монгольских товарищей.

— Сколько времени потребуется на подготовку монгольского космонавта?

— Примерно полгода, оба монгольских летчика практически закончили подготовку в полету на ДОС.

— Готовьте. В следующей экспедиции полетит…

— Командиром мы планируем Титова.

— Тогда пусть товарищ Титов еще и монгольский язык выучит… в объеме, достаточном, чтобы с Луны поздравить монгольский народ с выдающимся достижением дружбы наших стран. Вы, Владимир Николаевич, правы: монголы — единственные, кто безоговорочно поддержал Советский Союз во время войны. И пусть этот полет будет проявлением нашей благодарности…

Летом семидесятого состоялось еще одно небольшое совещание «по космическим проблемам». То есть на нем и некоторые именно космические вопросы рассматривались:

— Мстислав Всеволодович, — спросил Николай Семенович, — а как вы, точнее как Академия наук оценивает отказ Кеннеди от продолжения лунной программы?

— Никак не оценивает. То есть с точки зрения космической гонки американцы проиграли и просто смирились с этим. Но тут интереснее другое: американцы не просто признали свой проигрыш, но еще и постарались сделать так, чтобы они уже вообще нас догнать не смогли.

— Даже так? И в чем это выражается?

— Откровенно говоря, я даже жалею, что Кеннеди не выиграл выборы еще в шестидесятом.

— Это почему?

— У американских демократов очень, я бы сказал, интересный подход к решению вопросов о равенстве всех граждан. Очень, я бы сказал, бюджетный подход. Вместо того, чтобы существенно поднять уровень школьного образования для негров Кеннеди просто опустил до «негритянского» уровня уровень подготовки в школах для белых учеников. Результат мы увидим года через три уже, а лет через десять американская инженерная школа просто исчезнет. Они и сейчас в значительной мере для своей лунной программы использовали ресурсы европейских ученых — а когда демократы репутацию американской научной школы буквально втопчут в грязь… Грабить ресурсы развивающихся стран они уже свободно не могут, то есть привлечь тех же европейцев серьезным финансированием у них и сейчас получается с большим трудом, а лет через несколько будет просто невозможно. К тому же они — в силу наших уже достижений — вынуждены огромные средства тратить на попытки получить даже не превосходство, а хотя бы паритет в военном соревновании с нами…

— Интересные у вас мысли.

— Это не мои, я просто излагаю то, что наработал Институт США и Канады. Никсон почти что смог перенести массовое производство дешевых товаров в Китай чтобы высвободить ресурсы для тяжелой и оборонной промышленности, но Кеннеди все эти усилия республиканцев попросту спустил в унитаз. И это, откровенно говоря, радует.

— Интересно, чем же?

— Если не вдаваться в детали, то тем, что капитализм деградирует даже быстрее, чем мы могли бы ожидать. Сами американцы пока этого не замечают… то есть замечают немногие, причем те, кто исправить ничего не может. Но возникают опасения, что когда американцы сообразят, что окончательный проигрыш неминуем, то они не постесняются и ядерную войну устроить.

— А вот это плохо. А мы, по вашему, что должны предпринять чтобы войны не допустить?

— Ничего сверх того, что уже делается. Вишняков спутник целеуказания довел до полутора тонн, последние испытания показали, что подводный флот может боеголовку положить с точностью в пятьдесят метров, а ракеты Янгеля сразу десяток боеголовок с КВО в двадцать метров несут. В следующем году Челомей развернет всю группировку спутников целеуказания… В принципе, тот же Кеннеди, если ему все наглядно объяснить, быстро сообразит, что с нами воевать — это самоубийство… вы бы пригласили его на демонстрацию, скажем, следующим летом.

— И он согласится к нам поехать?

— Зачем к нам? У нас довольно приличные отношения с Аргентиной, мы в принципе можем договориться с ними о предоставлении полигона.

— Думаете, что они согласятся, чтобы мы по Аргентине пускали ядерные ракеты?

— У них серьезные амбиции в области ядерных исследований, и если мы им выстроим, скажем, электростанцию на базе ВВЭР-210… Немцам же мы таких уже четыре выстроить собрались? И с чехами вроде о двух договариваемся.

— Ну… да. Только речь уже идет о ВВЭР-365, но это, конечно, не принципиально. Интересное предложение, тем более что большую часть оборудования как раз чехи и немцы делать будут. Спасибо за идею. А деньги аргентинцы найдут…

Если правильно продемонстрировать достижения промышленности, то получиться может очень красиво. Конечно, Джон Кеннеди в Аргентину не поехал, но посланные им генералы своими глазами увидели, как боеголовка («инертная», на которой расписались другие, приглашенные уже в СССР американские генералы) упала в метре от установленного ими на аргентинском полигоне столбика, обозначающего «точку прицеливания». А затем, с разбросом метров в десять, в эту же точку упали еще четыре таких же болванки, выпущенные с подводных лодок, находящихся в Тихом океане. А на следующий день, объехав на автомобиле территорию очень немаленького полигона, они поглядели на еще несколько «подписанных» боеголовок, упавших поблизости от еще девяти столбиков-мишеней. И увиденного американцам хватило надолго. А вот насколько именно…

Аргентинцы тоже сообразили, что «американцы проигрывают» — а вот русские, которые строят атомную электростанцию, явно выигрывают. И не только в военном противостоянии, но и в экономическом соревновании. А так как АЭС у русских можно купить не за «драгоценные доллары», а за мороженую говядину… и не только АЭС, гидростанции русские тоже строят очень даже неплохо. И русские, оказывается, тем, что с ними всерьез дружит, всячески помогают — и не только финансово или технически: вон, монгольский космонавт уже на Луну слетал. Ну, на Луну пока вроде летать дороговато — но вот на орбитальную станцию своего космонавта отправить получается и недорого, и престижно.

А так как эти ребята молчать не умели, то и в других странах стали на СССР смотреть несколько иначе. Ну да, русские за любые пряники берут приличную плату — но и дают в полном соответствии с выплаченными им ресурсами, вдобавок не требуют полного им подчинения. И даже не требуют внедрения социализма в тех странах, с которым торгуют! Поэтому, выходит, с Советским Союзом дела вести получается выгоднее, чем с американцами — ну а кто же себе в убыток дела вести захочет? То есть кое-кто, кто сможет личную выгоду с этого получить, в ущерб стране далее и поведет — но и при торговле с Советским Союзом личную выгоду можно немаленькую обеспечить. А люди товарища Патоличева даже готовы объяснить как…

Бабочки — они существа могучие. Но — глупые, машут крылышками вообще не думая, к чему это привести может. А у людей нужных крылышек нет… но зато люди думать способны. И если эти люди хорошо подумают, то им и бабочки не нужны окажутся: ведь для счастья всего-то и нужно не дать воли тем, кто ради личной выгоды или славы для себя любимого готов окружающим напакостить. И вот если люди всерьез так задумаются, то результат может получиться даже получше, чем от махания крылышками бестолковых насекомых. Но думать нужно действительно очень хорошо. Думать, а затем задуманное воплощать…

Послесловие

Предполагалось, что здесь будут длинные пояснения, зачем эта книга вообще написана. Пояснения были написаны, их оказалось действительно много, но все они показались мне лишними. Все, что хотелось сказать — в книге уже сказано. Разве что некоторые «мелочи» могли ускользнуть от внимания читателей — и вот эти мелочи я и постараюсь здесь поместить.

История — а история техники особенно — довольно далека от того, что люди привыкли себе представлять. И роль отдельных людей в этой истории удивительным образом искажена в общественном сознании. Вот взять, к примеру, товарища Туполева…

Последний сконструированный им самолет назывался АНТ-1, а больше он ни одного самолета не сконструировал. Вообще ни одного: например, знаменитый АНТ-25 (он же — РД, Рекорд Дальности) полностью разработал Павел Осипович Сухой (который сконструировал и АНТ-2, и АНТ-5, и еще очень много «туполевских» машин). Причем начиная с АНТ-2 Туполев даже не руководил конструкторскими работами (АНТ-2 Сухой разрабатывал под руководством Путилова).

Зато благодаря товарищу Туполеву страна не получила очень много других машин. Первый в мире широкофюзеляжный самолет Бартини Т-117 был снят с производства, когда опытная машина была уже готова к началу испытаний, но Туполев просто не дал Бартини уже готовые моторы (считая, что они будут нужнее для его неудачной копии самолета Асена Йорданова). Ну да, два мотора их уже изготовленных полутора тысяч реально могли испортить программу внедрения Ту-4.

По инициативе Туполева была прекращена доводка двигателей для М-50 Мясищева, он лично настоял о прекращении всех работ по Т-4 Сухого… А всем известный Ту-160 в девичестве назывался М-18 (и сконструирован был тоже Мясищевым), но из-за разгона КБ Мясищева — о чем настоял Туполев — и передачи всех наработок как раз Туполеву самолет поднялся в воздух с опозданием на четыре года…

Но товарищ Туполев был в своих достжениях против «конкурентов» не одинок. Известны всему миру Ан-2 — это всего лишь металлическая копия самолета ЛИГ-10 Бедунковича, взлетевшего еще в 38 году. Правда, из-за замены дерева на металл самолет слегка потяжелел — и вместо мотора в триста тридцать сил ему понадобился тысячесильник — зато товарищ Антонов, согласившись стать «украинским авиаконструктором» по предложению Хрущева, развернулся вовсю. Правда, АН-2 так толком на Украине делать и не научились, пришлось передать производство полякам — но ведь этой машиной деятельность знаменитого конструктора не ограничилась? Ан-8… для первой машины даже крыло и шасси были использованы от так и не взлетевшего Т-117 Бартини, переданного по прекращению программы как раз в Киев. А то, что фюзеляж оказался «узким» — так это товарищ Антонов просто понимал, что киевляне воспроизвести в металле конструкцию Бартини физически не смогут.

Самостоятельно придумать современную замену довоенному биплану Антонов не сумел: его АН-14 оказался машиной абсолютно провальной, зато увеличенная модификация «Пчелки» — Ан-28 — «похоронила» действительно уникальный пассажирский самолет Бе-30, который — простояв семнадцать лет в углу аэродрома и за месяц «поднятый из пепла», уже в девяносто шестом году на Парижской выставке был признан «лучшим самолетом в своем классе». Причем — вчетверо более дешевым, чем любой его «конкурент». А Антонов — чтобы у него не отобрали серийный завод под выпуск машины Бериева — продавил постановление о том, что основным самолетом местных авиалиний будет выбран чешский «Турболет», стоивший втрое дороже, чем Бе-30 при более худших характеристиках.

«Лучший фронтовой бомбардировщик пятидесятых» Ил-28 был (чего, к чести Сергея Владимировича, он и не скрывал никогда) ремоторизованной версией машины Мясищева, разработанной Владимиром Мизайловичем еще в сорок пятом году. Причем Мясищев изначально заложил в конструкцию возможность такой ремоторизации (ну а кто персонально «убрал» Мясищева из конструкторов, уже сказано…)

Это про самолеты, но в книге не одни самолеты упомянуты.

Королев вывел СССР в космос — однако он сделал все, чтобы советский человек так и не полетел на Луну. А еще он отобрал у Челомея уже готовые «Алмазы» — и СССР так и не получил интегрированный оборонно-наступательный океаническо-сухопутно-космический комплекс, который полностью и окончательно бы прикрыл СССР от возможных ракетно-ядерных атак с любой точки планеты…

Очень много некоторые товарищи не дали стране сделать. А многое другие товарищи просто не сделали — не успели. Тот же Петляков… Он разработал Пе-2, но никогда не разрабатывал, скажем, Пе-8. Пе-8 разработали другие конструктора в его КБ, но вот лично Петляков разработал методику расчета крыла большого удлинения, позволившую другим конструкторам этот Пе-8 разработать невероятно быстро и так же быстро воплотить в металле. А в начале сорок первого Петляков предоставил на рассмотрение в НИИ ВВС проект еще более могучего бомбардировщика, способного донести двадцать тонн полезной нагрузки до Лондона, а если будет очень нужно, то и до Вашингтона. Правда, самолеты требовали моторы мощностью уже свыше четырех тысяч лошадиных сил — и постановление правительства на разработку таких моторов было издано. Правда, исполнить его война помешала, мотор был сделан гораздо позже — зато товарищу Туполеву даже крыло в пятьдесят первом году пересчитывать не пришлось: приказ МАП № 654 за основу порученного Туполеву проекта указывал разработку Петлякова от сорок первого года, а там предусматривалась установка по два четырехтонных двигателя в каждой гондоле…

Доклад Петлякова, который он подготовил в Казани и который он так спешил доставить в Москву, мог бы многое изменить в советском авиапроме. Но Петляков погиб и Шахурин доклад этот не получил (черновик ему Мария Владимировна передала лишь в конце войны). А вот если бы катастрофы не случилось…

Вот об этом и была написана данная книга.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Бяк-бяк-бяк-бяк

Оглавление

Бяк-бяк-бяк-бяк

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Послесловие

Nota bene